«БЛАГАЯ ВЕСТЬ ОТ БРАТЬЕВ НАШИХ МЕНЬШИХ»
«БЛАГАЯ ВЕСТЬ ОТ БРАТЬЕВ НАШИХ МЕНЬШИХ»
Открытие нового писателя можно считать подлинным открытием только в том случае, если его первые произведения не хочется «поощрять» или хвалить авансом. Подлинное открытие происходит тогда, когда произведения нового писателя требуют размышления, анализа, интерпретации. Это случается не так уж часто. И главное: почти никогда в этой ситуации не звучит возглас: «Новый Гоголь явился!» Сегодня издательский конвейер готов штамповать новых писателей – был бы спрос! Но за шумихой издательской рекламы, книжных выставок, конкурсов, премий, очень много новых и достойных имен остаются на втором плане литературного процесса. Эту несправедливость и должны исправлять литературные критики.
Открытие последних лет – писательница Анна Скворцова, которую впервые в 2019 году напечатал журнал «Москва». Сначала рассказ «Женщина для Георгия» (2019, № 6), затем подборка стихотворений (2019, № 7) и наконец повесть «Нечаянные свидетели» (2020, № 10). Эта последняя публикация и стала настоящим литературным событием, которое нуждается в анализе и интерпретации.
Повесть А. Скворцовой «Нечаянные свидетели» представляет собой литературную мистификацию. В кратком предисловии автор сообщает о том, что перед читателями перевод с арамейского рукописи, созданной в 1-м веке н.э. и найденной в глиняном сосуде близ реки Иордан.
Повествование ведется от лица животных. И мы постепенно раскрываем мистификацию и понимаем замысел автора. Перед нами возникают как бы четыре новых евангелия – от Свиньи, от Осла, от Петуха и от Козы. Но животные не осознают, о чем и о ком свидетельствуют, а просто рассказывают истории из своих жизней, которые оказались переплетены с земной жизнью Иисуса Христа. Таким образом Его жизнь показана с необычного ракурса.
Важно подчеркнуть, что в повести нет ни одного слова, произнесенного самим Христом, он присутствует только в деяниях или событиях, которые изложены в четырех канонических евангелиях. Скворцова ничего о нем не придумала. Поэтому повесть Скворцовой – это не какой-то новый апокриф, не попытка хайпануть на всем известной истории, и уж тем более не святотатство.
Как устроена композиция повести?
От лица наивной маленькой свинки поданы эпизоды изгнания бесов из людей и умножения хлебов. Она тоже насытилась во время той трапезы, и это спасло ей жизнь и подарило ощущение, что ее любят. Чем она заслужила свое спасение? Смелостью и внутренней свободой. Она сбежала из стада свиней, куда приволокли ее римские воины, и в котором царили тоталитарные порядки.
Осел воплощает собой соединение Ветхого и Нового заветов. В начале он рассказывает о том, как, стоя «на привязи у окна» синагоги, «проникся ожиданием Машиаха». Он ненавидит мальчика, который им управляет, но спасает его от укуса змеи: «Столько времени мы ездили с мальчишкой вдвоем, будучи единым целым. Если я упаду в яму, не вытащит ли он меня, пусть даже и в субботу?» Так он формулирует для себя золотое правило нравственности. Нетрудно догадаться, что на этом самом ослике Миссия въедет в Иерусалим: «Странно, я почти не ощущал тяжести, будто его тело не имело веса, и веревочная узда не причинила мне унижения».
Чем дальше, тем трогательнее становятся истории животных. Бойцовский петух Гидеон, которого согревает убеждение, что он ведет свой род из зверинца Соломона, готов пожертвовать своей жизнью, умереть в бою, лишь бы от этого было хорошо его хозяину Эфраиму. В этой главе есть отличное описание петушиного боя – динамичное, наполненное энергией, захватывающее, при этом короткое, стремительное, как сам бой. Такие моменты изображать особенно сложно, и здесь Скворцова демонстрирует отличную технику письма. Эта глава посвящена теме самоотречения (Петух) и отречения (Петр). Нужно обладать большим писательским интеллектом, чтобы придумать и воплотить такую взаимосвязь персонажей.
Последнее животное – самое жалкое – Козел. «Козел отпущения», конечно! Обряд отпущения описан и – описан жутко. Козел верит, что исцелится, если прикоснется к Спасителю. История рассказана от лица козы: «Я нашла и выходила его. Быстро зажили переломанные ноги, но потом между копытами появились волдыри, рот и нос покрыли мелкие язвочки, и запаршивела шерсть. Куда деться такому уроду? Вот и жила я с ним в пустыне, кормила кашицей из травы, стебли которой торчали среди камней, и поила своим молоком. Козлята наши к тому времени подросли и разбежались. Еще я лечила его, добывая из трещин кустообразного дерева прозрачную и вязкую жидкость. Мазала ее себе на морду и возлагала ему на раны <…> Разве не прелесть мой печальный задумчивый муж с ребристыми рогами и усеянной репейником бородой?»
И вот, когда они из последних сил тащатся, как можно догадаться, на Голгофу, их встречают римские воины: «– Вот это да… – произнес он, поддев мужа лезвием дротика. – Какой паршивый! Его надо убить, чтобы не разносил заразу по округе».
Они велят похоронить козла случайному прохожему (видимо, Иосифу из Аримафеи), на что тот говорит: «– А зачем его хоронить? Вам мало на сегодня пролитой крови?» И забирает козлов к себе, чтобы исцелить. В этой главе в образе Козла показана тема отпущение грехов и воскрешения.
В повести пронзительные последние фразы: «Тут с неба, наконец, упали тяжелые капли и застучали по листьям, едва различимым во тьме. Я подставила струям воды пересохший рот и подумала, что если есть на свете особый козлиный рай, то вся его прелесть умещается в это мгновение». Есть какая-то необъяснимая художественная магия в этих словах!
Когда вышел роман Е. Водолазкина «Лавр», критики и читатели долго судачили о пластиковых бутылках, которые разбросаны в древнерусском лесу. У Скворцовой тоже есть такие «бутылки» (то есть анахронизмы), но не на предметном (это было бы грубо), а на языковом и понятийном уровне: «Были бы вольны, издали бы указ: больше двух не собираться или ломали бы руки за несанкционированные шествия»; «С сожалением я подумала о своих зимних запасах: после моей смерти их явно сожрет крот, старый и вонючий, который совершил у себя в норе перепланировку без соблюдения инструкции по эксплуатации жилых помещений, отчего у нас рухнули перекрытия».
Истории животных связаны между собой аккуратными композиционными стяжками. Например, Козел не смог приблизиться ко Христу, потому что Осел закричал и испугал его. Это происшествие показано глазами обоих зверей. Кроме того, мелькают в качестве эпизодических персонажей другие периферийные лица евангельской истории. Например, в эпизоде умножения хлебов присутствует жена Вараввы: «– Это хлеб святой, – строго сказала женщина. – Мы засушим его. И будем вкушать понемногу с молитвой. Тогда Всевышний смилуется над нами. И они отпустят моего Варавву».
Таких перекличек между персонажами в повести много, и они создают стереоскопический эффект, иллюстрируют идею переплетенности, запутанности и при этом неслучайности всех жизней и событий.
Повествователи, являясь свидетелями жизни Христа, не перестают быть животными. И эта их животность постоянно проявляется. Свинья: «Я умяла лежбище в траве, турнув обнаглевшего тушканчика, и сделала подстилку потолще, чтобы не застудиться. Ведь я рожу еще много симпатичных смышленых поросят и посоперничаю с луной в ее плодовитости». Осел о пришествии миссии: «Когда тот придет, будет много прозрачной и чистой воды». Осел над трупом змеи: «Теперь это был кусок бесполезного толстого жгута. Я пнул ее еще раз, помочился на нее и, вздыбив могучую грудь, заревел во всю мочь». То есть прием отстранения освоен Скворцовой в совершенстве.
В русской литературе было несколько писателей, к которым можно применить прилагательное «христианский». Достоевский, Шмелев, Солженицын… Но у них был жуткий недостаток: они вставали перед читателем на кафедру и вещали, потрясая в воздухе кулаком, а иногда и стуча им по головам.
Читая повесть А. Скворцовой, мы понимаем, что это христианское произведение, но в нем совершенно нет дидактики и риторики. Повесть написана без пафоса, без педали, без броских эффектов. Автор рассказывает истории почти нейтральным стилем, иногда с легкой улыбкой. Видимо, это и есть тот язык и стиль, который ищет наша литература, чтобы говорить о религиозной жизни личности.
В повести есть, по выражению Белинского, лелеющая душу гуманность. И есть главное условие подлинного высокого искусства – катарсис (особенно в конце глав о Петухе и Козле). И если сравнивать ощущение от чтения этой повести с другим литературным текстом, то, пожалуй, ближе всего будут романы К. Льюиса, а из русской литературы – чеховский «Студент».
В первой главе «Мастера и Маргариты» Берлиоз досадует, что «изобразительная ли сила таланта или полное незнакомство с вопросом» позволили Бездомному изобразить Иисуса «совершенно как живого». В случае А. Скворцовой можно сказать, что она изобразила евангельскую историю с очень неожиданного ракурса, отстраненным взглядом и при этом как абсолютную реальность.
Если бы я был издателем, я бы немедленно выкупил у автора права на публикацию этого произведения, и особенно – на переводы. Я уверен, что эту повесть ждет большое и долгое читательское признание.
