«ДАЖЕ В ПЕКЛЕ НАДЕЖДА ЗАВОДИТСЯ…»
«ДАЖЕ В ПЕКЛЕ НАДЕЖДА ЗАВОДИТСЯ…»
Май, если верить гороскопам, – месяц Тельца. Что говорится о характере рождённых под этим знаком? Упрямство и несговорчивость Тельца – всего лишь обратная сторона его нечеловеческого упорства. С той же невозмутимостью и спокойной уверенностью он будет не торопясь идти к поставленной цели, невзирая ни на какие преграды. Но есть ещё и народное поверье: коли явился на свет в мае – всю жизнь будешь маяться.
Май – это месяц Юрия Домбровского. И всё как-то сходится в его судьбе с небесными предначертаниями. 12 (по новому стилю) мая 1909 года он родился, 29 мая 1978-го скончался. Его не слишком долгая жизнь вместила столько горестей, бед и скитаний, что хватило бы на две, а то и на три жизни…
Эти страшные вехи можно бы обозначить пунктиром: аресты, отсидки, ссылки. При этом – невероятная стойкость, гордое достоинство, неприятие подлости и лжи. И создание замечательных вещей: прозы, стихов, переводов. Нельзя сказать, что писателя Юрия Домбровского не знали, не публиковали при жизни. И вниманием критики он обойдён не был.
Роман о Державине был издан в 1939-м в Алма-Ате, незадолго до третьего ареста, результатом которого стал приговор: восемь лет исправительно-трудовых лагерей. В 49-м Домбровского арестовали в четвёртый раз, срок отбывал он в Озерлаге…
Роман «Обезьяна приходит за своим черепом», датированный 1943-1958-м, когда писатель странствовал по островам ГУЛАГа, выпущен «Совписом» уже после его освобождения. «Хранитель древностей» появился в «Новом мире» в 1964 году и был восторженно принят читателями, причем не только рядовыми, но и вполне искушёнными. «В три-четыре присеста прочёл «Хранителя древностей» и пожалел, что не сделал этого в своё время, чтобы засвидетельствовать автору тихое изумление от этой книжицы», – писал Андрей Синявский.
«Я люблю Юрия Осиповича Домбровского, – признавался новомирский критик Феликс Светов. – Я полюбил его однажды, открыв «Хранителя древностей», погрузившись в эту книгу, возвращаясь к ней снова и снова, открывая самое дорогое и бесконечно важное для себя».
Но главным событием литературной биографии Домбровского, конечно, стала публикация в парижском издательстве ИМКА-Пресс в 1978 году романа «Факультет ненужных вещей» (в метрополии был напечатан в «Новом мире» только десять лет спустя). О романе заговорили. Статьей филолога Шенфельда откликнулись проклинаемые в Советском Союза эмигрантские «Грани». Писали о Домбровском литературоведы Андрей Турков, Валентин Непомнящий.
Великолепное эссе последнего венчает книгу «Гонцы», выпущенную в 2005 году московским издательством МИК и включающую очерки Юрия Домбровского о художниках Казахстана, его стихи, а также воспоминания друзей – Юрия Казакова, Юрия Давыдова, Семена Липкина, Павла Косенко и других.
Эссе Валентина Непомнящего названо «Homo Liber», то есть «Человек свободный». Ёмкое и точное определение это как нельзя более подходит и к личности Юрия Осиповича, и к его творчеству. Свидетельством тому – воспоминания знавших Юрия Домбровского. «Это был свободный человек, свободный человек в ужасающе несвободных обстоятельствах, – писал Юрий Давыдов. – Он хранил внутреннюю свободу». Встречавшийся с Домбровским на гулаговских перепутьях Арман Малумян (французский писатель армянского происхождения) замечал: Юрий Осипович не переносил трусости и подхалимства тех, кто шёл на любые унижения, чтобы выжить. Новомирский редактор романа «Хранитель древностей» Анна Берзер в мемуарных заметках «Хранитель огня» утверждает: «Он объясняет в романе («Факультет ненужных вещей». – Ю.К.) – с чего всё началось… Его путь мученика, ссыльного и арестанта, и одновременно путь свободного человека, не подчиняющегося никакой казённой системе жизни».
«Факультет ненужных вещей», как подлинно великий роман, при внешней занимательности – вещь, требующая высокого интеллектуального напряжения, трудная для неподготовленного читателя, как трудны «Бесы» или «Братья Карамазовы», как трудна «Война и мир», от которых, что очевидно, ведёт свою родословную произведение Домбровского. Многослойный, «густонаселенный», роман, как заметил один из комментаторов, ориентируется на своих великих предшественников и в отношении исторического масштаба создаваемой картины, и в особенностях построения сюжета. В нём легко прочитывается полифоническое звучание романов Достоевского и в то же время позиция авторского всеведения из романов Толстого. И ещё одного предтечу Домбровского нельзя не упомянуть, – Михаила Булгакова. Как и в «Мастере и Маргарите», у Домбровского в современность вторгается напряжённое осмысление, собственная трактовка евангельской истории. Персонажи Домбровского (бывший священник отец Андрей, написавший трактат о Христе и Пилате, и Корнилов, сотрудник археологической экспедиции) рассуждают о казни праведника в древней Иудее. Если у Булгакова сталкиваются два философских мировоззрения («Все люди добрые», – декларирует Иешуа Га-Ноцри, и его теория вызывает несогласие и раздражение римского прокуратора), то у Домбровского спор евангельских персонажей носит политический, так сказать, характер. «Пилат просто не хотел никого казнить в угоду иудеям, – утверждает отец Андрей. – Но было и второе соображение. Уже государственное. Дело-то в том, что Христос – или такой человек, как Христос, – очень устраивал Пилата… Два момента из учений Христа он уяснил себе вполне. Во-первых, этот бродячий проповедник не верит ни в революцию, ни в войну, ни в переворот; нет, человек должен переделать себя изнутри, и тогда всё произойдет само собой. Значит, он против бунта. Это первое. Второе: единственное, что Иисус хочет разрушить и действительно всё время разрушает, это авторитеты».
Что касается главного героя «Факультета», Георгия Зыбина, то он, несомненно, alter ego автора. При том, что некоторые детали биографии не совпадают. А почему бы и нет? Романист вправе творить мифы, строить собственную вселенную. Да и вообще писательской манере Домбровского свойственна определённая импровизационность, затейливость композиции. Валентин Непомнящий замечает: «Его романы – это он сам. По абсолютной прозаичности манеры, плотной приземленности повествования опоре исключительно на здравый смысл, железной логичности ходов и мотивировок, полном отсутствии претензий на поэтичность его проза – устройство из массивных деталей».
Автор эссе, близко знакомый с Домбровским, вспоминает, как Юрий Осипович приезжал читать только что законченные главы «Факультета». Однажды это оказалась та глава, где Зыбин хватает следователя за глотку. «Зыбин послушно поднялся, посмотрел на будильника и вдруг молниеносно схватил его за горло, «за яблочко, за яблочко, за самое яблочко», как кричали в одном историко-революционном фильме. Продержал так секунду, ударил коленом в живот, мотнул, как дохлую соломенную куклу, туда и сюда и, заламывая подбородок, швырнул к двери. Всё это в пяток секунд – точно и четко, как на учении ближнего боя. Будильник отлетел к двери, стукнулся о косяк, крякнул и сел на пол».
Мыслимо ли было такое в те поры и в том учреждении? «Не знаю ответа, – заключает Непомнящий, – но что с ним-то очень даже могло быть, нет у меня ни малейшего сомнения». И разговор Зыбина с женщиной-следователем, в котором подследственный нравственно безусловно превосходит облеченную властью чиновницу, – это тоже сам Домбровский…
«Домбровский уникален, как уникальны в мировой культуре цыгане», – писал современный исследователь, горячий поклонник Домбровского. Кстати, Юрий Осипович развивал версию о своей принадлежности к этому загадочному этносу. Вероятно, это была одна из его мистификаций. Хотя, если вдуматься, в его независимости, бездомности и душевной широте и впрямь было нечто цыганское. И гении наши – Пушкин, Толстой – не так ли одержимы были цыганским искусством и стилем жизни?
«Знаниями он обладал энциклопедическими, – вспоминал литературовед Павел Косенко. – Какая бы тема в области литературы, искусства, философии не затрагивалась, Домбровский мог говорить по поводу её часами – с глубочайшим знанием предмета и всегда обнаруживал свою, остро оригинальную точку зрения на него». И действительно, его шекспировские штудии вызывали восхищенное одобрение таких специалистов как профессор Александр Аникст. Интерес к периоду крушения Римской империи, эпохе раннего христианства нашёл отражение в романе, который Домбровский писал около десяти лет.
Юрий Осипович, как в один голос твердят все знавшие его, был щедр на дружбу, иногда до расточительности. В автобиографическом романе «Прощание из ниоткуда» Владимир Максимов описал историю своего знакомства с Юрием Домбровским – не названным, но легко угадываемым.
«Однажды поздно ночью Мухаммед привёл с собой, по обыкновению в дымину пьяного, но не совсем обычного гостя. Необычность его проявлялась во всём, от внешности – высокий, с лёгкой сутулостью, лобастая голова в лохмах тёмных волос, на моложавом лице провал беззубого рта, – до речей, пространных и витиеватых».
Странный гость читает Владу стихи Мандельштама, Блока – и убийственно бранит беспомощные вирши героя романа. Но в то же время прозревает он в парне некий горящий внутри уголёк, предчувствует, что молодому знакомцу его суждена нелёгкая писательская судьба. И, оказавшись в Москве, Влад вспоминает барак в зимней Игарке, где недавний лагерный доходяга с вороным чубом наискосок через высокий лоб читал ему диковинные, никогда не слышанные им дотоле стихи. И он находит в лабиринте сретенских переулков дом, чтобы снова услышать слова, от которых обливается сердце, но благостно, хотя и болезненно, очищается душа…
Писатель и переводчик Кира Михайловская, познакомившаяся с Домбровским в голицынском Доме творчества, вспоминала: «…с ним можно было есть, а лучше пить, много и длинно говорить и слушать, смотреть, как он прислоняется к стене, читает стихи, как судорожно выпрямляет спину и как пытается влезть в туфли, не придерживая задника, отчего его туфли всегда похожи на домашние шлёпанцы…»
«Когда мы начали работу над романом, – писала Анна Берзер в цитированном очерке «Хранитель огня», – то очень скоро отношения стали такими, что говорить хотелось обо всём на свете. А он буквально и мгновенно зажигался от прикосновения к любой, совершенно неожиданной теме. Степень нашей откровенности была столь велика, что он специально объяснял мне, по каким приметам я должна распознать «стукачей»…»
…В список самых ярких произведений отечественной литературы минувшего века, в один ряд с «Мастером и Маргаритой», «Жизнью и судьбой» и «Доктором Живаго», вошёл и «Факультет ненужных вещей», вершина и итог писательского пути Юрия Домбровского.
Домбровский-поэт – другая, отдельная тема, которой касаться не стану. Закончу несколькими его строками:
Я поверил, что сердце –
Глубокий колодец свободы,
А в глубоких колодцах
Вода тяжела и темна.
Я готов дожидаться…
Мучительно плещутся воды.
Я бадью опускаю
До самого чёрного дна!
Материал подготовлен в рамках проекта "#Академия: премия литературных критиков и менторская программа поддержки молодых писателей" при поддержке Фонда президентских грантов.
.png)
