«ДОЛЖНО НАПИСАННОЕ СБЫТЬСЯ…»
«ДОЛЖНО НАПИСАННОЕ СБЫТЬСЯ…»
Я думаю, что безразличие Ахматовой к стихам
Цветаевой было вызвано не только их словесным,
формальным складом. Нет, не по душе ей было,
вероятно, другое: демонстративная, вызывающая,
почти назойливая «поэтичность» цветаевской поэзии,
внутренняя бальмонтовщина при резких внешних
отличиях от Бальмонта, неустранимая поза при
несомненной искренности, постоянный «заскок».
Георгий Адамович. «Мои встречи с Анной Ахматовой»
…В радиодоме на Пятницкой улице записывали чтецкую программу народной артистки России Аллы Демидовой. Идею поэтического театра на радио главному редактору «Культуры» Виталию Вульфу (1930-2011) предложила Алла Сергеевна, она сама выбирала высочайшие образцы отечественной поэзии, читала, комментировала. Разговор наш, разумеется, коснулся Ахматовой и Цветаевой. Я спросил: двух более разных поэтов трудно представить; как вам удается их примирить?
– Да я их не примиряю, – ответила Алла Сергеевна. – Я читаю, слава Богу, не в один день. Были случаи, когда я играла в цветаевской «Федре», поставленной Романом Виктюком на Таганке. А на следующий день читала стихи Ахматовой. Вот тут заболевала! Уж не знаю, отнести это к мистике – их соперничество в горних высях, или же к моему строю души, которая не могла совместить эти два поэтических мира. Несколько раз замечала, что нельзя их читать одновременно…
Было это лет пятнадцать назад, и я тогда не осознал по неведению, как поистине удивительно все сошлось: Замоскворечье, любимое Цветаевой, радиостудия на Пятницкой, в которой звучали стихи Ахматовой и Цветаевой, Большая Ордынка, где в известной всей Москве квартире Ардовых встретились в далеком 1941-м году два великих поэта… (Годы спустя в этих стенах происходила так называемая «Большая Ахматовка», когда приезжавшую из Ленинграда Анну Андреевну навещали Борис Пастернак и Михаил Зощенко, Иосиф Бродский и Наталья Горбаневская, другие известные и малоизвестные люди, образуя многоголосый водоворот…)
В молодости боготворившая Ахматову Марина Ивановна посвятила ей блистательный цикл стихотворений. С годами отношение Цветаевой к поэзии Анны Андреевны изменилось, – новых публикаций не появлялось, Ахматова была фактически под запретом. Ахматовский сборник «Из шести книг», вышедший в мае 1940-го года, Цветаеву разочаровал. Она записывает: «Вчера прочла – перечла – почти всю книгу Ахматовой, и – старо, слабо. Часто (плохая и верная примета) совсем слабые концы, сходящие (и сводящие) на нет. Испорчено стихотворение о жене Лота. А хорошие были… Непоправимо-белая страница…
Но что она делала: с 1914 по 1940? Внутри себя. Эта книга и есть «непоправимо-белая страница»…
Это разочарование исследователь Анна Саакянц объясняет тем, что Марина Ивановна могла судить о творчестве Ахматовой последнего времени только по этому сборнику, содержащему по преимуществу стихи прежних лет. В нем, конечно же, нельзя было найти «Реквиема», страшных стихов 1939-1940 годов, да и много чего не могла вместить эта книга по вполне понятным причинам. Известно ли было Марине Ивановне, удрученной арестом мужа и дочери, измученной бездомьем и безденежьем, что в Москву нищая Анна Андреевна приехала хлопотать об арестованном сыне? Могла ли догадываться о таком «скрещении судеб»? Никогда не узнать нам, делились ли эти великие женщины своими ужасными горестями и бедами…
Хозяин (писатель-юморист Виктор Ардов. – Ю.К.), приняв участие в первых репликах, тактично удалился, – пишет Анна Саакянц («Жизнь Цветаевой. Бессмертная птица-феникс». Москва, Центрполиграф, 2000), – и содержание беседы, длившейся несколько часов (Цветаева пришла днем), осталось навеки тайной. Как бы то ни было, встреча поэтов продолжилась 8 июня – по взаимному ли желанию или по инициативе Марины Ивановны – мы не знаем. Ахматова в тот день навещала Н. И. Харджиева. Он жил тогда в Марьиной Роще. Дом был двухэтажный, деревянный, барачного типа. Там, на первом этаже четырехкомнатной «коммуналки», в маленькой комнатке с окном во двор, пасмурным днем состоялась эта встреча…
Н. Харджиев вспоминал, что Анна Андреевна больше молчала, а Цветаева, напротив, говорила – о Хлебникове, о Пастернаке, о живописи и западноевропейском кино. Мария Белкина, автор книги «Скрещение судеб» (М., Книга, 1988), отмечала: Говорила она стремительно, и в монологе ее был полет. Слова не успевали за мыслями, она не заканчивала фразу и перескакивала на другую; думая, должно быть, что высказала уже все до конца, она перебивала самое себя, торопилась, зачастую бросая только намек, рассчитывая, что ты и так, с полуслова, все поймешь, что ты уже всецело в ее власти, подчинен ее логике и успеваешь, не можешь, не смеешь не успевать за ней в ее вихревом полете. Это поистине был вихрь мыслей, чувств, фантазий, ассоциаций.
Ахматова впоследствии сожалела, замечает А. Саакянц, что не прочла Цветаевой посвященное ей стихотворение «Невидимка, двойник, пересмешник…» Его стоит привести полностью.
Что ты прячешься в черных кустах? –
То забьешься в дырявый скворешник,
То мелькнешь на погибших крестах,
То кричишь из Маринкиной башни:
«Я сегодня вернулась домой,
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина
И разграблен родительский дом».
Мы сегодня с тобою, Марина,
По столице полночной идем.
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет…
А вокруг погребальные звоны
Да московские хриплые стоны
Вьюги, наш заметающей след…
Спустя годы Ахматова сказала: «Ей я не решилась прочесть. А теперь жалею. Она столько стихов посвятила мне. Это был бы ответ, хоть и через десятилетия. Но я не решилась из-за страшной строки о любимых…»
Цветаева подарила ей «Поэму воздуха», а Ахматова в свою очередь прочитала первый набросок «Поэмы без героя». Цветаеву не тронула «арлекинада тринадцатого года», – она показалась ей более чем несвоевременной. Анна Андреевна позднее вспоминала реакцию Марины Ивановны: «Надо обладать большой смелостью, чтобы в 41 году писать об Арлекинах, Коломбинах и Пьеро»… Ахматова же не восприняла цветаевскую поэму, назвав ее заумью.
«В поэме Ахматовой Цветаева не вычитала трагичности времени, трагичности бега времени. – замечает Анна Саакянц. – В поэме Цветаевой Ахматова не восприняла трагичности бытия поэта в мире.
Так произошла эта невстреча».
И еще одна невстреча, о которой рассказала Лидия Чуковская.
Анна Андреевна расспрашивает меня о Цветаевой. Я прочла ей то, что записала 4.IX, сразу после известия о самоубийстве.
Сегодня мы шли с Анной Андреевной вдоль Камы, я переводила ее по жердочке через ту самую лужу-океан, через которую немногим более пятидесяти дней назад помогала пройти Марине Ивановне, когда вела ее к Шнейдерам.
– Странно очень, – сказала я, – та же река, и лужа, и досточка та же. Два месяца назад на этом самом месте, через эту самую лужу я переводила Марину Ивановну. И говорили мы о вас. А теперь ее нету и говорим мы с вами о ней. На том же месте!
Анна Андреевна ничего не ответила, только поглядела на меня со вниманием. Но я не пересказала ей наш тогдашний разговор. Я высказала Марине Ивановне свою радость: А. А. не здесь, не в Чистополе, не в этой, утопающей в грязи, отторгнутой от мира, чужой полутатарской деревне. «Здесь она непременно погибла бы…Здешний быт убил бы ее…Она ведь ничего не может».
«А вы думаете, я – могу?» – резко перебила меня Марина Ивановна.
Возникшая в начале 20-х годов переписка оказалась непродолжительной и по сути носила односторонний характер. На пространные письма Цветаевой (известны три из них) Ахматова отвечала лаконично. К сожалению, ответы Анны Андреевны не сохранились. Уцелели письма Цветаевой, пронизанные теплом и неподдельным восхищением.
Вы мой самый любимый поэт, я когда-то давным-давно – лет шесть тому назад – видела Вас во сне, – Вашу будущую книгу: темно-зеленую, сафьянную, с серебром, – «Словеса золотые», – какое-то древнее колдовство, вроде молитвы (вернее – обратное) – и – проснувшись – я знала, что Вы ее напишете…
И еще – в конце августа того же года, когда после расстрела Гумилева разнесся слух о самоубийстве Ахматовой.
Дорогая Анна Андреевна! Все эти дни о Вас ходили мрачные слухи, с каждым часом упорнее и неопровержимее. Пишу Вам об этом, потому что до Вас все равно дойдет – хочу, чтобы по крайней мере дошло верно…
Ахматова неизменно оставалась холодна в отношении творчества Цветаевой. Уже упомянутый Георгий Адамович писал: «Я предполагал, что отношение Анны Андреевны к Цветаевой изменилось. Однако Ахматова очень сдержанно сказала: «У нас теперь ею увлекаются, очень ее любят, даже больше, чем Пастернака». Но лично от себя ничего не добавила. Потом я упомянул об «анжамбеманах», которыми Цветаева злоупотребляла с каждым годом все сильнее, то есть о переносе логического содержания строки в начало строки следующей. «Да, это можно сделать раз, два, – согласилась Ахматова, – но у нее ведь это повсюду, и прием этот теряет всю свою силу».
* * *
Слава Богу, и среди эмигрантских критиков нашлись такие, кто сумел оценить и понять неповторимую мощь поэтического дара Цветаевой, широту ее творческой натуры, «неоправданную щедрость в оценке трудов собратьев по перу» (Иосиф Бродский).
«Она могла восхищаться бескорыстно и восторженно всякой подлинной поэзией, – утверждал историк литературы Глеб Струве («Русская литература в изгнании», издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1956), – где бы ее ни находила – в Блоке, в Белом, в Бальмонте, в Брюсове, в Кузмине, в Ахматовой (стихи Цветаевой к Ахматовой полны неожиданной ласковости, приоткрывают их схождение в каких-то сокровенных русских глубинах: «Чернокосынька моя! Чернокнижница!»).
Современники, у кого хватало смелости и разумения, отмечали уникальность, особое место Цветаевой в русской поэзии.
«Она всегда оригинальна, и голос ее нельзя спутать ни с чьим. По ритмическому размаху у нее мало равных», – писал Дмитрий Святополк-Мирский.
«Наступит день, когда ее творчество будет заново открыто и оценено и займет заслуженное место как один из самых интересных документов пореволюционной эпохи», – утверждал Марк Слоним.
«Среди русских поэтесс Марина Цветаева, бесспорно, занимает одно из первых мест, – писал Федор Степун в предисловии к «Прозе» Цветаевой (1953). – Отличительной чертой ее поэзии является сочетание вихревой вдохновенности с сознательной, почти расчетливой ремесленностью».
Неудивительно, что далеко не каждому пишущему удалось одолеть вершины цветаевского творчества, да что там – понять основной стержень ее души, сформулированный ею самой:
На твой безумный мир / ответ один – отказ.
Не понимавший и не принимавший поэзию Цветаевой критик Георгий Адамович писал: «Марина Цветаева постоянно жаловалась на то, что ее не ценят и не понимают. Надо признаться, что основания для этого у нее были, хотя были и причины, в которые она отказывалась или не способна была вдуматься. …Правда, Цветаева всегда была окружена небольшим числом людей, с восхищением следивших за ее творчеством, но расширить этот круг ей до отъезда в Россию так и не удалось. Насколько мне известно, удалось ей это только посмертно, притом именно в России, после нескольких исключительно трудных и бедственных проведенных там лет. На днях, перелистывая сборник стихов Беллы Ахмадулиной, я убедился, что для некоторых молодых московских поэтов обаяние Цветаевой неотразимо, и, зная, с какой верой и нетерпением она этого признания ждала, я пожалел, что ей не привелось до него дожить…»
Глубоко чуждая всякой политике, Цветаева как-то после вечера, устроенного Маяковским в одном парижском кафе, воскликнула: «Правда там». Возможно, полагает критик и мемуарист Александр Бахрах, мысль ее была истолкована превратно, но эта реплика закрыла ей двери некоторых изданий, сотрудничество с которыми было для нее важно как определенное материальное подспорье. Но даже благожелательный А. Бахрах, описывая настроение Марины Ивановны, впадает в неприятный снисходительный тон.
После ряда таких не вполне уместных высказываний, вызывавших цепную реакцию, Цветаева стала считать, что вокруг нее образовался «заговор молчания», хотя сухой библиографический перечень газет, журналов и прочих «дурных мест», как она именовала периодическую печать, в которой она принимала участие, занял бы немало места. Что до ее «бесправия», по поводу которого она любила скулить, то ее юридическое положение, естественно, ничем не отличалось от положения тысяч других эмигрантов, осевших во Франции.
Да, и другим изгнанникам на чужбине приходилось несладко. Но много ли среди них мы насчитаем поэтов масштаба Марины Цветаевой?
* * *
Однако в отечестве явилась молодая поросль, коей стихотворения Марины Ивановны не просто пришлись по сердцу, а оказались откровением, открытием. Стал сенсацией и мгновенно разошелся томик «Избранное» (М., «Художественная литература», 1961). Его каким-то чудом раздобыл мой дед, Николай Михайлович Поспелов, страстный книголюб, завсегдатай букинистических магазинов, небескорыстно приятельствовавший с продавцами книг. От него я впервые услышал имя Марины Цветаевой.
Читать Цветаеву, конечно, стали еще прежде появления сборника; вовсю уже цвел самиздат, гремели ночами пишущие машинки, множившие сочинения Мандельштама, Ахматовой, Гумилева, Клюева, Ходасевича, других поэтов двадцатого столетия. У открытого летом 58-го года памятника Маяковскому стихийно возникли поэтические чтения.
Примерно в эти годы открыл для себя Цветаеву Иосиф Бродский, – разумеется, в машинописных копиях. «Не помню, кто мне ее дал, – вспоминал поэт, – но когда я прочел «Поэму Горы», то все стало на свои места. И с тех пор ничего из того, что я читал по-русски, на меня не производило того впечатления, какое произвела Марина».
Нобелевский лауреат (1987 год) написал три эссе о поэзии Цветаевой: «Поэт и проза» (1979), «Об одном стихотворении» (1981) и «Примечание к комментарию» (1992). Его анализ поэтического мира Цветаевой поражает невероятной глубиной и каким-то внутренним сродством – или степенью постижения этого мира.
«Что замечательно в творчестве Цветаевой, – утверждает Бродский, – это именно абсолютная независимость ее нравственных оценок при столь феноменально обостренной языковой чувствительности…»
Он не раз без обиняков заявлял, что Цветаева – крупнейший поэт ХХ века.
Это тем более замечательно, что Иосиф Бродский считался воспитанником Анны Ахматовой; его в числе трех других питерских поэтов (Дмитрия Бобышева, Евгения Рейна и Анатолия Наймана) именовали ахматовскими сиротами.
В 1978 году Белла Ахатовна Ахмадулина, написавшая посвященный Цветаевой цикл стихотворений «Таруса», выступила с эмоциональным докладом о Марине Цветаевой в московском Литературном музее. Она, в частности, сказала: «Я, некогда для себя выясняя, что же, например, Цветаева в соотношении с Ахматовой, то есть сравнивая просто, как два чуда, на равных, думала: Ахматова есть воплощенная гармония и, может быть, поэтому как-то небесно прекрасна. Цветаева – больше гармонии, а больше гармонии быть нельзя, это дисгармония, так не должно. И вдруг через много лет в записях Ариадны Сергеевны Эфрон читаю про Цветаеву, про Ахматову. «Абсолютная гармоничность, духовная пластичность Ахматовой, столь пленившие вначале Цветаеву, впоследствии стали казаться ей качествами, ограничившими ахматовское творчество и развитие ее поэтической личности. «Она – совершенство, и в этом, увы, ее предел», – сказала об Ахматовой Цветаева…»
И Ахмадулина рассказала забавную историю. «Многие люди, особенно начальственные лица, обращаются ко мне: Белла Ахматовна. То есть оговорка. На самом деле так проще, так как-то ближе. Я как бы отмежевываюсь. Я делаю это не в свою пользу, а в пользу этих высочайших имен…»
И тьмы подошв – такой травы не изомнут.
С откоса на Оку вы глянули когда-то:
На дне Оки лежит и смотрит изумруд.
Какая зелень глаз вам свойственна, однако…
Давно из-под ресниц обронен изумруд.
Или у вас – ронять в Оку и в глушь оврага
Есть что-то зеленей, не знаю, как зовут?
Какая зелень глаз вам свойственна, однако…
Чтобы навек вселить в пространство изумруд,
Вам стоило взглянуть и отвернуться: надо
Спешить, уже темно и ужинать зовут.
Тот же Бродский, представляя Беллу Ахмадулину американской публике, заметил: «Никто не позавидует женщине, пишущей стихи в России в этом столетии, потому что есть две гигантские фигуры, являющиеся каждой, взявшей перо в руки – Марина Цветаева и Анна Ахматова. Ахмадулина открыто признается в почти парализующем для нее очаровании этих двоих и присягает им на верность».
Тогда же, в шестидесятые, стихами заболел московский мальчик-самородок – Леня Губанов (1946-1983). Как повлияла на него поэзия Цветаевой – на этот вопрос, полагаю, вернее ответят филологи, как, например, астраханский литературовед Андрей Журбин, защитивший кандидатскую диссертацию о творчестве Леонида Губанова. Я же в качестве примера приведу отрывок из его стихотворения.
Санями золотой Цветаевой.
Марина! Ты меня морила,
Но я остался жив и цел.
А где твой белый офицер
С морошкой молодой молитвы?
Марина! Слышишь, звезды спят,
И не поцеловать досадно,
И марту храп до самых пят,
И ты, как храм, до слез до самых.
Марина! Ты опять не роздана,
Ах, у эпох, как растерях, –
Поэзия – всегда Морозова
До плахи и монастыря!
Материал подготовлен в рамках проекта "#Академия: премия литературных критиков и менторская программа поддержки молодых писателей" при поддержке Фонда президентских грантов.
.png)
