«ГИМН ТРАДИЦИОННОЙ СЕМЬЕ»
«ГИМН ТРАДИЦИОННОЙ СЕМЬЕ»
Возможен ли сегодня монументальный роман в традициях «Тихого Дона»? Большинство ответит на этот вопрос отрицательно. Но писатель Камиль Зиганшин десять лет назад поставил перед собой задачи, сомасштабные шолоховской эпопее. И с ними достойно справился.
В трёх продолжающих друг друга книгах-летописях подробное, неторопливое жизнеописание не менее экзотической, чём донские казаки, части российского народа – старообрядцев, где в центре неизменно оказывается традиционная семья.
Иногда кажется: автор тяготеет к столь популярному сегодня жанру семейной саги – все части романа-эпопеи «Скитники», «Золото Алдана», «Хождение к Студёному морю» написаны на материале жизни нескольких поколений одной общины. При этом в ткань романа естественно вошли и драматические эпизоды из истории Белого движения в Сибири.
Автор использовал для воплощения сложнейшего замысла самые разные литературные формы, приёмы: от традиционного жанра путешествий-«хожений» (как говорили в древней Руси) и элементов мистики до записок офицера. Кроме того, анализируя жанровое своеобразие эпопеи «Скитники» можно заметить, как мастерски использует автор формы античного романа, выделенные Бахтиным: греческий роман испытания, авантюрно-бытовой, биографический. Недаром кандидат филологических наук М. Маслова считает: «Скитники» «в известном смысле приключенское повествование. В последней книге-трилогии, романе «Хождение к Студёному морю», увлекут нас не только тайны души и духа, но и самые невероятные приключения, необычайные обстоятельства и героические поступки исключительной личности».
Можно сопоставить органический сплав этих разнородных элементов с известным романом М.М. Пришвина «Осударева дорога», где, по словам известного польского исследователя, профессора Ф. Апановича, «положена в основу сюжетная схема производственного романа, в которую вкраплены очерки, легенды и сказания, а также структурные элементы сказки. Художественная семантика произведения тоже строится путем взаимодействия всех этих элементов… выстраивается своеобразный путь мифологической эволюции: от явления природы (ледник), через творческую личность (Петр) к высшей форме развития человечества – коллективу».
У истоков романа – случайная встреча будущего писателя со старообрядцами, культурой которых Зиганшин заинтересовался в студенческие годны, когда одна из старообрядческих общин, затерянная в лесах, спасла будущего писателя и его друга в отрогах древнего хребта Сихотэ-Алиня от голодной смерти. С тех далёких пор проснулся в душе молодого инженера, любителя экстремальных походов Камиля Зиганшина интерес к замкнутому сообществу староверов, не допускающих в свой круг празднолюбопытствующих, к их умению хранить и ценить семейные отношения.
История старообрядцев, хоронящихся в дебрях Восточно-Сибирской тайги, превращается под пером Зиганшина в восхищённый гимн духовной чистоте и искренности их семейных отношений, их цельности, последовательности, бескорыстию, преданности Господу. «У староверов, – подчеркивает писатель, – на все необходимо испрашивать разрешение старшего. Сыну у отца, деда, а дочери – у матушки либо бабушки. Даже на обычные и повседневные дела они просили: «Позволь, батюшка, поколоть дров», «Дозволь, матушка, сходить по ягоды». Важнейшее значение, которое придавали старообрядцы институту Семьи в ее традиционном понимании выразилось и в том, что их стали называть «семейские» – писатель свидетельствует, «так называли десятки тысяч старообрядцев-беспоповцев, переселенных целыми селеньями в три этапа в ХVIII веке из Речи Посполитой (Гомельской области) за Байкал Эта «выгонка особенно активно велась во времена правления Екатерины Великой с целью защиты восточных границ России от посягательств Цинской империи. Семейские привнесли в этот край высокую культуру земледелия».
Эти нравственные качества стали большой редкостью в нашем технократическом обществе, благодаря чему книга обретает ещё одну – этическую – ценность.
Многие главы её способны стать нравственными уроками для сегодняшнего человека, разучившегося по-настоящему любить, ценить семью, Дом, верность и преданность близким людям и в то же время ощущать поэзию нехоженых троп в далёкой тайге.
Именно в неё писатель погружает читателей, заражая их страстью к путешествиям и восхищением перед красотой первозданной природы: «от пьянящих ароматов, разопревших на солнцепёке цветов и трав (скитник по привычке на ходу срывал целебные), от смолистого духа кедрового стланика, от предвкушения встреч с новыми, неизвестными ранее местами, а особенно с Океаном сердце переполняла такая неохватная радость, что ему хотелось взлететь и парить над любимыми горами и тайгой!».
Перед читателем проходит многолетняя история нескольких семей староверов, жизни общины, зародившейся в Ветлужских лесах во второй половине XIX столетия, тщательно оберегающей свои духовные и семейные ценности и потому проделавшей труднейший путь через всю Сибирь и нашедшей приют в Забайкальском крае, а затем вынужденной отступать в глушь Алданского нагорья и там скрывающейся по сию пору. Эпиграфом к истории этой героической семьи могли бы стать строки из стихотворения Арсения Тарковского «Жизнь, жизнь»: «Живите в доме – и не рухнет дом. // Я вызову любое из столетий, // войду в него и дом построю в нём…».
Что больше всего ценит писатель в своих персонажах? Без сомнения, силу духа. Именно это качество любимых героев писателя как мужчин, так и женщин подчёркнуто двумя эпиграфами из таких разных поэтов, как Дж. Байрон («Сомнение – гибель, вера – жизнь») и Станислав Куняев («Не бытие определяет сознание, а сознание определяет бытие»).
Камиль Зиганшин хорошо знает мельчайшие детали быта, особенности общения старообрядцев друг с другом и с посторонними людьми, историю злоключений этих сильных духом людей, выдержавших многовековую травлю, но сохранивших в чистоте древние семейные обычаи и в духовно чистом Доме воспитавших достойных детей. Дорогого стоит одна маленькая сноска в первом томе трилогии «Скитники»: «…старообрядцы, как правило, не целуются, а ликуются, то есть щекой прикладываются к щеке другого».
В финале третьей книги писатель как бы случайно упоминает судьбоносный для истории старообрядчества государственный документ. После его появления «прекратились гонения на староверие и стало даже престижно и похвально приглашать на работу его приверженцев»: «Между страниц выглядывала закладка пожелтевший газетный листок. Это был Манифест Николая II о веротерпимости и Именной Высочайший Указ Правительствующему Сенату от 12 декабря 1904 года, узаконивший в правах старообрядчество». Вновь и вновь возвращается писатель к этой болезненной для старообрядцев теме. Так, в главе «В лагере», Корней напоминает соседу по нарам, православному священнику отцу Иллариону: «Реформы – бело болезненное, перегибов не избежать. Слава Богу, в 1905 году Николай II подписал указ о признании старообрядческой церкви и повел дело к примирению церквей. Если вдуматься, суть всех религий одна, и хорошо бы начать повсеместное движение к засеванию земного поля семенами единоверия».
Отец «пятерых детей от одной женщины» — так нередко с понятной гордостью представляется Зиганшин. Уже по этой причине писатель не мог не поставить в центр своей литературной вселенной семейные ценности, да и посвящена трилогия «Скитники» любимой жене Татьяне Зигfншиной: «Моей ТАНЮШЕ, бесценному, прелестному дару судьбы, посвящаю. Твоя ВЕРА в меня и твоя ЛЮБОВЬ дали мне силы одолеть немало вершин».
Поэтому такие немыслимые испытания обрушиваются на главного героя эпопеи Корнея, ровесника XX века, родившегося в 1900 г. Корней, не выдержав искушения изысканной красотой горожанки–геолога, оказывается первым и единственным человеком в старообрядческой общине, который предаёт прежде горячо любимую беременную бескорыстно и страстно любящую его супругу и становится на короткое время эротической игрушкой в руках коварной и расчётливой женщины.
Оставленная мужем Дарья пытается понять – что есть любовь? Мудрый уставщик общины отец Григорий помогает ей найти ответ: «…любовь – это когда две души, две выбранные на небесах половинки сливаются воедино».
Расплата за измену, как нередко случается и в реальной жизни, наступила достаточно быстро и оказалась страшной: не только мучительная смерть на глазах у обманутого Корнея алчной разлучницы светловолосой городской красавицы Светланы, но и двенадцать лет в лагерях за несовершённое преступление, отторжение от родной старообрядческой общины, ампутация ноги, постоянные нравственные и физические муки ожидали предавшего Семью. Образ Светланы заставляет вспомнить слова мудрого художника И.Я. Билибина, написавшего в одном из писем ученице: разрушение Российской Империи началось тогда, когда образ Прекрасной Дамы в массовом сознании россиян начал меняться на горьковскую Мальву.
Но, подобно лётчику Маресьеву, герою когда-то знаменитой книги Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», Корней не сдаётся. Он поселяется сначала в одиноком скиту, потом в возрождённом старообрядцами монастыре, а затем отправляется в дальнее, тяжелейшее путешествие на Чукотку, стремясь исполнить давнюю мечту: увидеть Океан, удивляя отвагой первопроходца не только одноверцев и близких людей, но всех, кто встречается ему во время его беспримерного труднейшего «хождения к Студёному морю».
И всё же самое невосполнимое для любого из даже второстепенных героев романа – это утрата семейного гнезда, неприятие тебя близкими людьми. Потому так трагична судьба парализованного торговца Василия, продавшего богатым покупателям собственную дочь, вскоре погибшую. Разрушив и предав свою Семью, Дом, он так и не успевает признаться любимому внуку в кровном родстве и передать ему спрятанные богатства, собиравшиеся в течение всей жизни.
Разрушительная сила жёлтого металла, эта мысль, мощно прозвучавшая в прозе Джека Лондона, убедительно проиллюстрирована многими драматическими эпизодами в романах Камиля Зиганшина. Именно корыстолюбие, бесконечная борьба за «рыжуху» становится причиной гибели золотоискателей, убивающих друг друга, бесславной смерти бандитов, оставшихся голыми в тайге после неудачной попытки ограбить партию геодезистов.
Монументальное историческое полотно Камиля Зиганшина обладает ещё одним редчайшим качеством – это подлинная энциклопедия повседневной жизни (включая быт и обряды) коренных жителей Крайнего Севера - эвенков, юкагиров, якутов, чукчей. Писатель блестяще, в мельчайших деталях знает их жизнь, ему близко их понимание природы и, самое главное, семейных ценностей.
Вот интереснейшее описание юкагирского праздника «Длинных Дней», проходящего на большой поляне. Он явно сделан с натуры и, безусловно, может вдохновить на новые исследования профессиональных этнографов: «Женщины в одеждах, отороченных полосками разноцветного меха, украшенных бисером и разноцветными бусинами. На головах - металлические подвески, на груди – богатые монисто, на поясе – серебряные бляшки. Мужчины в парках, подпоясанных красиво расшитыми кожаными ремнями с ножнами. Но ногах – торбаса с узорами из кусочков белого и коричневого камуса. Перед тем, как ступить на поляну, каждый исполнял обряд очищения: проходил под берёзовой аркой между двух костров. Начался праздник с кормления огня».
Живые сценки из жизни эвенов дополняются информативной ссылкой, способной заинтересовать не только этнографов, но и фольклористов, филологов, историков: «Ламуты – дореволюционное название эвенов этнической общности, возникшей в результате активного взаимодействия тунгусов (эвенков) с юкагирскими племенами и отчасти коряков. Населяют северную часть побережья Охотского моря, бассейн реки Колымы и частично Индигирки. Ведут кочевой образ жизни. На маршрутах кочевий строят лабазы на столбах для хранения продуктов, одежды, утвари. У них, как и у эвенков, почитается культ медведя и солнца».
Если в советское время российские подростки играли в индейцев, ходили в походы на байдарках и пешком, мечтали о далёких путешествиях, то сейчас всё чаще летают с родителями в комфортабельных лайнерах по миру и хвастаются перед менее обеспеченными ровесниками. Эпопея Камиля Зиганшина способна пробудить во впечатлительной юной душе желание стать настоящим первопроходцем-путешественником. Ещё бы: читателю предстоит проделать вместе с главным героем, смелым и сильным духом одноногим Корнеем пешком, вплавь, на ездовых собаках и даже на льдине немыслимой сложности путешествие от Алдана до Ледовитого океана и Чукотки.
Постоянно возвращается автор и к мысли о тех, кто начал освоение севера Восточной Сибири в середине XVII века. Писателя восхищает «невероятная выносливость и отвага казаков–землепроходцев», которая «дала возможность России за каких-то пятьдесят лет прирасти, сравнительно бескровно, огромными территориями».
В сноске, стараясь быть предельно объективным, писатель уточняет восторженную речь одного из героя: «Побуждение местных народов к платежу ясака (налога) белому царю не везде происходило добровольно. Случалось и упорное сопротивление, в том числе военное, но не было физического истребления и подавления местной культуры, нравов и верований».
Напоминает Камиль Зиганшин и о том, что огромные просторы нашей страны нуждаются в охране от агрессивных алчных соседей: «В начале XX века. Американские фактории были разбросаны по всему побережью – от Охотска до Колымы. Американцы настолько обнаглели, что в июле 1920 года судно пограничной охраны США установило на мысе Пузино в бухте Провидения столб с надписью, объявляющей Чукотку территорией США».
Мастер пейзажа, Камиль Зиганшин помогает нам, читателям, задуматься о необходимости воспитания в собственной душе качества, присущего его любимым старообрядцам, – способности быть благодарным Создателю за каждый прожитый день.
Вот мастерское описание печального утра прощания старейшин общины с молодыми духовными чадами, судя по всему, покидающими её навсегда. Оно пронизано поэзией драматического расставания, точными и свежими метафорами и олицетворениями: «Тяжело гружённые кладью уёмистые телеги заскрипели, заплакали. Медленно пробуждаясь ото сна, утро поднимало с земли молочные веки предрассветного тумана. С ветвей густо капала холодная роса».
А вот каким видится героям романа «торжественное величие и бескрайность открывшегося простора, приволье Сибири»: «Солнце к этому времени уже зависло над зубчатым гребнем соседнего хребта. Закатный свет алыми волнами разливался по небесному раздолью, окрашивая грани отрогов нежным пурпуром. И такая библейская тишина воцарилась в округе, будто не существовало здесь ни птиц, ни зверей, ни деревьев. Казалось, что слышно, как перешёптываются между собой горы-великаны».
Ну а можно ли не восхититься удивительной красотой редчайшей «улыбки неба» – северного сияния? Мне довелось увидеть его в первый день приезда на Аляску в 2014 году, и я высоко ценю предельно точное, поэтически–нежное описание этого природного чуда Камилем Зиганшиным: «На западном краю неба колыхалась, будто от ветра, прозрачная вуаль, меняющая цвет от нежно–зелёного до лилового. Сквозь неё застенчиво мерцали звёзды. Наполняясь светом, вуаль на глазах превращалась в огромный многоцветный занавес, сотканный из множества вспыхивающих и довольно быстро гаснущих лучей. На смену им тут же выстреливали сотни новых. Непонятно было, откуда они возникали и куда исчезали. Казалось, небо охватил волшебный пожар».
Одноногий Корней, переживший столько утрат, сохранил главное умение и желание любоваться красотой подаренного ему Господом мира: «…он почти каждый день выезжал в горы на охоту. Поначалу даже не столько для добычи мяса, сколько отвести душу в дальних, порой длящихся по несколько дней, поездках. Была чудесная пора, когда горы и предгорья особенно красивы: сиреневым пламенем горели ирисы, жёлтым полярные маки, бледно-розовым островки княжники. Всё это на фоне ярко-зелёных кустиков полярных берёзок и белёсых ковров ягеля».
Сын офицера, детство которого прошло в военных городках, Камиль Зиганшин не мог не думать о причинах краха Белого движения. Очевидно, именно поэтому он обратился к последнему походу Белой гвардии армии генерала Пепеляева, которая также строилась по принципу одной семьи. Пепеляев никогда не расстреливал пленных, он их отпускал с просьбой не воевать больше против него, а желающим предлагал перейти в его армию. Неслучайно в добровольческой армии Пепеляева полагалось обращаться друг к другу «Брат подполковник, брат прапорщик и т.д.», но после её разгрома в отряде Лосева вернулись к привыxному «Господин подполковник».
Да и многие другие герои этой книги так или иначе связаны с Белым движением. Здесь К.Ф. Зиганшин использует приём, близкий Е. Водолазкину, ибо, как и в романе «Лавр», в эпопее «Скитники» «в фокусе авторского изображения оказывается именно личная, персональная история, показанная сквозь призму сознания героев».
Интересно: стилистика описаний резко меняется, когда автор повествует о драматической судьбе белых офицеров: «Николай выбрал карьеру военного. Похвально окончив юнкерское училище, он провоевал с 1914 по 1918 года на германском фронте. За храбрость был награждён именным оружием и двумя орденами. В Гражданскую – сначала победно прошёл вместе со своим батальоном от Екатеринбурга до Казани, а потом, стиснув зубы, бесславно отступал до Дальнего Востока. Летом 1922 года, по воле случая, оказался в Охотске, где в числе первых записался в соединение полковника Лебедева, отправлявшегося в Якутск на помощь повстанческой армии Коробейникова».
В центре нескольких глав – судьба небольшого отряда белогвардейцев, укрывшегося, после разгрома армии Пепеляева, в соседних, со скитом старообрядцев, лесах. А вот какую оценку даёт один из героев «походу дружины генерала Пепеляева», не желающий допустить, «чтобы подвиг её участников канул в Лету»: «Это была последняя, выдающаяся по мужеству и трагическая по исходу, масштабная экспедиция Белой гвардии. Русские офицеры! Пройдёт время, и не поверят потомки, что могли существовать на земле люди, во всём, казалось бы, похожие на нас. С такой же плотью и кровью, а на самом деле возвышающиеся над всеми, как вершины Эльбруса возвышаются над остальными горами. Их предавали политики, союзники, жатва смерти десятки раз прокатывалась по их непокорным головам, а они не падали духом и просили об одном: не мешайте стоять за Отечество».
Среди главных героев этой книги - животные и птицы, умеющие отплатить добром за добро. Камиль Зиганшин до тонкости знает их повадки, привычки, вкусы, может по достоинству оценить нрав и характер, например, ездовых собак-лаек: «Всегда активный Борой и тот сник: видимо, надсадился, работая за двоих. Уловив слабину вожака, остальные тоже стали халтурить. И тут неожиданно для Корнея инициативу на себя взяла миниатюрная трудолюбивая, но малосильная, с остренькой мордочкой и умными глазками рыжая Белка. В какой-то переломный момент её как будто кто подстегнул. Она стала работать с упоением и время от времени подзадоривала других визгом. Пристыжённые её бойцовским поведением собаки оживились, потянули резвей».
И мы запоминаем каждого из этих хвостатых и крылатых героев. У каждого из них свой нрав и своя, порой не менее драматическая, чем у людей история: «заматеревший, дурашливый», но ручной, домашний медведь Потапушка, разговорчивый ворон Карлуша, «добропамятливый» беркут Рыжик. Умница выдра, освобождённая от гигантской занозы и одарившая спасителя в ответ свежевыловленной рыбой: «Иногда вдруг подбегала, тыкалась лбом в ноги до тех пор, пока Корней не погладит, не взъерошит густую, с блестящей сединкой шубку». «Свирепого вида рысь» Лютый: «…Корнею удавалось переговариваться со зверьём взглядами». «Горбоносый великан», «непревзойдённый таёжный вездеход» лось Снежок: «…лось уловив призывно улюлюканье или свит приятеля, иноходью бросался на зов». Лиса Златогрудка: «…выражая радость от встречи, лизнула Корнею руку и заюлила между ног». Умная лайка Борой, опытный и сильный вожак ездовых собак: «Не уделишь внимания, и собака потухла: весь день будет работать без настроения».
Всем им, без исключения, свойственна «добропамятливость», и потому нередко они спасают жизнь позаботившимся о них людям, бескорыстно ластятся к тем, кого считают друзьями, и даже порой подкармливают их.
Корней видит в любом из них «братьев наших меньших», часть своей родной, лесной Семьи. Вот, например, казалось бы, такой незначительный эпизод, а за ним – заботливое, отцовское отношение главного героя к юному, новорождённому беспомощному существу, слишком рано утратившему материнскую заботу: «Спал на нарте вместе с оленёнком: земля после грозы была очень сырой. Вернувшись в стойбище, Корней отправился к соседу Омолоя с малышом на руках. Тот, обрадованный неожиданным пополнением, тут же подложил его к недавно отелившейся важенке».
Блестяще усвоенные писателем и достойно развитые на отечественном материале традиции прозы Джека Лондона, Сетона-Томпсона, классиков «природоведения» М. Пришвина, В. Бианки, Н. Сладкова, ставят Зиганшина, умело соединяющего увлекательный сюжет с уникальным знанием природного мира тайги и Крайнего Севера, в этот достойный ряд.
Причём, в мир, освоенный классиками, прозаик входит не робким учеником, а достойным наследником признанных мастеров русской и мировой прозы, способным говорить с сегодняшними искушёнными читателями разных поколений на самые трудные темы.
«Чтобы понять мир, нужно сопоставить всё в одном времени. То есть в разрезе одного момента, нужно видеть весь мир как одновременный» – утверждал М.М. Бахтин. Камилю Зиганшину это удаётся.
.png)
