«КРИК В ОСТЫВАЮЩЕМ НЕБЕ»
«КРИК В ОСТЫВАЮЩЕМ НЕБЕ»
Трудно писать о брате. Достоевскому или Томасу Манну было полегче – они писали не о своих братьях. Наше же побратимство с Ефимом Бершиным началось в 1988 г., когда мы оказались друг напротив друга в одном кабинете масштабного здания тогдашней «Литературной газеты» в Костянском переулке. Годом раньше я читала его подборку в рубрике «Испытательный стенд» журнала «Юность». Они остановили мое внимание, блуждающее по тогда вдруг ставшим многообразными журнальным страницам. С тех пор я написала о поэзии Бершина достаточно много. И знаю доподлинно, что эта поэзия обладает феноменальным свойством непрерывного развития. Каждая новая книга была лучше предыдущей – и другой по сравнению с предыдущей. Накал, степень свечения только нарастали. Всякий раз казалось, что предел этого накаливания достигнут – или близок к достижению. И всякий раз оказывалось, что это не так.
Пушкин сетовал, что не ему доведется увидеть «могучий поздний возраст» племени «младого, незнакомого». Мне, по счастью, довелось дожить до книги «Мертвое море». Я знаю, как мучительно и с какими тяжелыми простоями она рождалась в обеспоэченном глохнущем пространстве. Писать на таком пределе драматизма, как пишет Бершин, невозможно. Но он написал. Книга насквозь пронизана поиском, утратой и обретением связи Ветхого и Нового заветов, разочарованием в не рифмующемся с Богом мире и блужданием по нему в надежде на обретение этой утраченной рифмы. В книге нет этого – одного из моих любимых – стихотворения:
Мир уже не рифмуется. Бог
не рифмуется с небом бездонным.
Но, читая «Мертвое море», я постоянно к этому страшному образу возвращалась.
Почти все библейские пророки были пастухами, то есть странниками по работе. Пушкинская – куда от него денешься! – «охота к перемене мест» у Бершина органически вытекает из его древнего страннического призвания. Еврейское слово «нави» означает больше глашатая, чем предсказателя будущего по типу Ванги. Бершин во всех интервью настойчиво повторяет, что временных границ для него не существует. Пророки, преодолевая власть времени, говорили не о будущем, а о воле Божией в человеке и обличали предательство ее человеком, измену, отход. Бершин не раз повторял и свою любимую формулу, что поэзия – это перевод с Божеского на человеческий.
«Что ни море у ног — обязательно Мертвое море…». В Мертвом море вода в 10 раз солонее, чем в обычном. Евреи и называют его Соленым – Ям ха-мэлах. Господь говорит ученикам: Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить её вон на попрание людям (Мф 5:13). «Потеряет силу» – значит станет пресной. Казалось бы, Мертвому морю это не грозит. Вот только уровень воды падает на метр в год. И соль, едва ли не самый дорогой продукт во времена Христа, стала дешевой и общедоступной. Чего больше в образе Мертвого моря в трактовке Ефима Бершина – соли или смерти? Но избыток соли и есть смерть. В этом бессточном озере ничто не живет, и воду его нельзя пить. Зато над ним никогда не собираются тучи. Небо смерти безоблачно. Море, по Бершину, – «форточка неба».
На самом деле «Мертвое море» - книга побега от смерти. А зачем еще писать сегодня стихи, которые никто не читает? Да еще так надсаживаться, каждую строку выкрикивая как последнюю. Но побег ведь не всегда заканчивается прибавкой к сроку неволи. Иногда он приводит к свободе:
Никогда я не стану синицей в твоем кулаке.
Я твой вечный журавль.
Я твой крик в остывающем небе.
