«ВОСКРЕШЕНИЕ ЗЛАТОГЛАЗКИ»
«ВОСКРЕШЕНИЕ ЗЛАТОГЛАЗКИ»
На фоне целого сонма сочинителей, пишущих в рифму и без, желающих понравиться друг другу и снискать легкой популярности, выделяются те немногие, кто, кажется, понял, в чем суть поэзии. Поэзия – молитва. А на друзей-товарищей, нарушая вторую заповедь Скрижалей, не молятся. Никакого кумира из публики не получится, да и не надо. И еще: поэзия – не просто молитва, она еще и путь к спасению. Вольно или невольно, сознательно или подсознательно настоящий поэт ищет своими стихами именно этот путь.
Кажется, Елена Лапшина все это понимает. В своем предисловии к ее сборнику «Сон златоглазки» Светлана Кекова, ссылаясь на книгу отца Павла Флоренского «Обратная перспектива», предположила, что именно по этому закону – закону «обратной перспективы», где следствие предшествует причине и раскрывает её смысл и значение, книга Лапшиной и составлена. В каком-то смысле это так. Но не это главное в книге. Воскрешение – вот главное.
Осень с мешком наливных на горбу
ходит каргой по дворам.
Спит златоглазка в стеклянном гробу
меж заколоченных рам.
Мнится на улице злой хохоток,
ветхое вьётся тряпьё.
Спит златоглазка, свернув хоботок.
Кто поцелует её?..
Полупрозрачное насекомое семейства сетчатокрылых стало для Елены метафорой возрождения. Поскольку чудо возможно исключительно при помощи искусства, где реальность и сны слиты воедино. Андрей Синявский, рассуждая о данном Иисусом Христом обещании воскресения из мертвых, написал когда-то: «Возможно, искусство глубинными корнями уходит в магию и смутно грезит о той блаженной поре, когда силою слова сотворялось чудо. А чудо и магия держатся на допущении, что все при случае готово сделаться всем. Они строятся на метаморфозе. На превращении вещей и существ - на великом, божественном единстве мира». Действительно, ведь обещано было. Как? Можно и с помощью златоглазки. Конечно, тут же возникают ассоциации и с поцелованной спящей царевной, и с воскрешением Лазаря, и с взятым живьем на небо Ильей-пророком, да мало ли с чем.
Эрих Фромм выдвинул идею о том, что человеком движут имеющиеся у каждого неосознаваемые чувства, стремления и желания – подсознание. И подразумевал, что мы не осознаем их благодаря сильному внутреннему цензору, основанному на страхе и попытке обмануть смерть. Лапшина вроде бы почти соглашается: «И жду чудес, и не вмещаю – Чуда». Но ведь его и вмещать не надо, само является, размещается, где хочет. Попробуй не вмести. Страх? Тоже иногда является: «…будто бы все спаслись, а меня забыли…». Но тут же противодействие: «Таким, как я — уже не будет смерти, но возвратятся зрение и слух».
Но Фромм ведь не о поэтах писал. И Елене больше соответствует приписываемое некоему буддийскому монаху высказывание: «Прошлой ночью мне снилось, что я бабочка, и теперь я не знаю, то ли я человек, которому приснилось, что он бабочка, то ли бабочка, которой снится, что она человек». Я категорически не признаю так называемого «лирического героя» в поэзии – формы слабости и попытки спрятаться. Поэтому златоглазка – это и есть Елена Лапшина, спящая между рамами окна. Просыпающаяся и опять спящая. В свое время простые рыбаки-апостолы пошли за Христом, завороженные обещанием бессмертия и вечного царства. Но, думаю, что и они, и все последующие не обратили внимание на главные слова Иисуса: «Царствие мое не от мира сего». Вот это свое царствие «не от мира сего», пусть пока в снах, Елена в своих стихах и ищет – в деталях бытия, в звуках и ощущениях. Ищет. И, кажется, иногда находит.
«И всё, что даётся, и всё, что кончается здесь,
вне места и времени длится,
и длится,
и длится...»
