«ВРАСТАНИЕ В БАРЕЛЬЕФ»
«ВРАСТАНИЕ В БАРЕЛЬЕФ»
Книгу русско-белорусского писателя Алеся Адамовича «Война под крышами» предваряет эпиграф: «У войны не женское лицо. Но ничто на этой войне не запомнилось больше, резче, страшнее и прекраснее, чем лица наших матерей». Кажется, Ирина Каренина живет и пишет для того, чтобы опровергнуть первое предложение этого эпиграфа. Сегодня – именно женское. А если учесть, что в насыщенной биографии Ирины числятся такие профессии, как танцовщица в кабаре, натурщица и даже фотомодель, то очень даже женское.
Мы живем в женское время. Я давно уже подметил, что сегодня замечательных женщин-поэтов значительно больше, чем поэтов-мужчин. Сколько не читаю и не слушаю пиитов мужеского пола – все у них хиханьки да хаханьки, ирония да заумь. Время нужно чувствовать кожей. И не только нынешнее, а время вообще, безграничное время. А к этому женщины, видимо, лучше приспособлены.
За нами мертвых больше, чем живых.
Мы – пасынки расстрелянного века,
Мы слеплены из точек болевых,
Нам не видать ни меда и ни млека.
В разрывы сердца ломится весна
И на погостах расцветает пышно.
И музыка отчаянья слышна –
Затем, что больше ничего не слышно.
Не хочу гадать, не имея точных данных. Тем более, что идущие из западных стран тенденции равенства и даже физического смешения полов, в России вызывают не только противодействие, но даже уже и смех. Я о другом. Совсем о другом. Мне кажется, что эпоха и идеология потребления (которые неизбежно будут прокляты в веках), оказали гораздо большее влияние на мужчин, чем на женщин. Не без исключений, конечно. «Перемена полов», то есть изменение психики, перемена внешних приоритетов у мужчин и женщин очевидны. Отсюда проявление большей мужественности у представительниц прекрасного пола и большей женственности у потенциальных «защитников». Поэзия тут – лакмусовая бумажка. Настоящая поэзия никогда не врет.
Писать о стихах Карениной сложно, потому что там и слова некуда вставить, настолько они насыщены живой жизнью и живой (как это не парадоксально) смертью. Смерть по Карениной – полноправная участница жизни. Но с каким-то даже неестественным в данной ситуации женским оптимистичным обликом – женщина, в отличие от мужчины, хозяйка жизни. Отсюда ее мужественность и уверенность, несмотря на более точное восприятие происходящего.
Горит земля вокруг и рядом,
Планета вертится волчком,
И каины идут парадом,
И авели лежат ничком,
Душа от горечи стареет,
И ненависти пробил час…
Но ягода, как прежде, зреет,
И мир пребудет после нас.
Войны вроде нет. И война есть. Для Ирины – точно есть. А если и нет рядом, то она ее обязательно находит. И даже слово «смородина», давшее название книге – не только смородина. То есть не только ягода, а вот это: «Низкий берег реки Смородины /Да проклятый Калинов мост… / Полегло же здесь вас, молоденьких, / Всех оплакать – не хватит слез». Ягоды дали название местам массового убийства. В этом вся Ирина. Впрочем, нет, не вся. Далеко не вся. Феномен такого рода поэзии – удивительное смешение мужества и женственности. И если первая часть книги больше от мужества, то вторая часть больше от женского – будто она устает быть не тем, что ей назначено природой. «Да, я признаю, я влюбилась – смешно и глупо: / Твой полюс, мой – между нами планета целая». Но тут же: «И это почти то же, что жить с вечно ноющим зубом, / Или в кого-то стрелять, или стоять под прицелом». То есть женщина, даже влюбленная, у нее все равно на войне. И вдруг почти детское:
Но я воздушный шарик воздушный шарик
Но мне-то что я штучка с короткой жизнью
Минутное огорчение но однажды
Господь вернет вам сломанные игрушки
После чего этот «воздушный шарик» вновь возвращается на круги, потому что понимает (или чувствует) подвох: давно уже не ребенок и давно уже… Стоп! Не то чтобы не женщина – не та женщина. Не истерит, не жеманничает наподобие гламурных и прочих дев. Другая. Уходящая смерть, а в мрамор, потому что больше некуда. Иного не дано.
Смотрим в себя – безглазы, будто античный мрамор,
Смотримся, как герои, на фоне гламурных дев.
Здесь главное – удержать душу и спину прямо,
А это легко дается врастанием в барельеф.
Главное – стоять прямо. Удержать душу от соблазнов. Хотя, в принципе, зачем? Что за этим стоит? К чему, с какой целью бросаться в водоворот событий? С кем Ирина воюет? И тут сама по себе приходит разгадка: она поэт. Вся борьба – не с земным, а с пустотой, с космосом, который один и может продиктовать сокровенные строки. Все – ради строчек. А борьба с пустотой – всегда поражение, но и победа тоже, потому что сама борьба эти строчки и порождает. А все остальное – так, пустяки перед возможностью получить то, что другие получить не в состоянии.
Выпадаешь за борт – и вспомнят тебя едва ли,
А вернее, забудут торжественно, демонстративно.
Тили-тили, мой мальчик; девочка, трали-вали –
Ожидаемо, в общем-то, но все равно противно.
Наливаются соком плоды Иудина древа,
Прорастает на мякоти рыхлой шипастый коготь.
И шагаешь за борт – спокойно, как королева.
И идешь по волнам, как они никогда не смогут.
