Александра Юрьевна Кириенко (27 лет) – старший преподаватель кафедры русского языка для иностранных учащихся, ассистент кафедры русского языка для иностранных учащихся Уральского федерального университета. Живёт в г. Екатеринбурге.
Сюжет повести Ю. Трифонова «Дом на набережной» и его биографический подтекст: Лёвка Шулепников и Михаил Дёмин
.png)
Одной из самых ярких и значительных в литературном наследии Юрия Валентиновича Трифонова является написанная в 1976 г. повесть «Дом на набережной», где, как известно, автор рассказал многое о себе и своём детстве. В частности, абсолютно все исследователи творчества и биографии писателя (Н.Б. Иванова, Ю.М.Оклянский, К. Де Магд-Соэп и др.) много говорят и о «доме правительства» на Берсеневской набережной, где жила семья Трифоновых до 1939 г., и о детском окружении писателя, которые доподлинно отразились в художественной реальности произведения.
К тому же у некоторых героев повести были реальные прототипы. В частности, о том, что в Антоне Овчинникове узнаётся Лев Федотов (1923–1943), пишет М.П. Коршунов, один из друзей детства Ю. Трифонова, и приводит слова писателя о Федотике: «Он был так непохож на всех! С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стороны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то… Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблён в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплётах. Я пристрастился к этому нудному делу – писанию романов – благодаря Лёве». Прототипом профессора Ганчука, по мнению литературного критика и публициста Е.Л. Гофмана, стал Исаак Минц (1896–1991), действительно написавший много работ по советской истории, которые были одобрены руководством партии. В годы борьбы с космополитизмом, как и профессора Ганчука, И. Минца подвергли травле, а затем уволили. Прототипом Сони Ганчук явилась Елена Минц (1925–2007), дочь И. Минца, а также приятельница самого Трифонова: «…с детских лет у Юрия Валентиновича была с семейством Минцев тесная связь: соседство дач в Серебряном Бору; дружба с Леной, дочкой академика, продолжавшаяся и в послевоенные годы, и в 1950–1960-е… Здесь остановимся ненадолго и – припомним фамилию Елены Исааковны Минц в замужестве: Санчук. От фамилии Ганчук отличается всего на одну букву».
Однако непрозрачным и до конца не разгаданным с биографической точки зрения по-прежнему остаётся Лёвка Шулепников, один из главных героев повести. По мнению М.П. Коршунова, образ Шулепы связан с личностью их общего приятеля – Сергея Савицкого (или, как его называли во дворе Дома, – Абдуло). Он, как и Лёвка, также жил в «доме правительства» с матерью и отчимом, имел по линии матери дворянское происхождение, из-за которого, впрочем, так и не смог устроить свою жизнь. И всё же Коршунов признаётся, что в образе Шулепникова больше отразилась не сама личность Савицкого, а произошедшие с ним злополучные события: «…хотя, конечно, прототип – это совсем не тот характер, который стал трифоновским Шулепой: ножички, похвальба, приспособленчество, вообще, конформизм – это ничего не было, а были неблагоприятные обстоятельства, которые в жизни Абдуло накручивались и накручивались…». По описаниям М.П. Коршунова в его книге «Тайны и легенды Дома на набережной» становится понятно: Сергей Савицкий был человеком добрым, простодушным, отзывчивым. А это совершенно не совпадает с образом Лёвки Шулепникова, представленным в повести Ю.В. Трифоновым. Словом, вроде бы прототип и найден, но пространство для поисков и вопросов всё равно осталось – слишком большим оказался зазор между художественным образом и оригиналом.
И вот совсем неожиданно, работая с архивными записями радиостанции «Свобода», мы наткнулись на уникальное интервью от 15 января 1969 г.: журналисты Георгий Черкасов (псевдоним писателя русского зарубежья Г.И. Газданова) и Андрей Горбов (настоящее имя – Андрей Львович Михельсон) расспрашивают советского писателя-невозвращенца Михаила Дёмина о его жизни в СССР, при этом в какой-то момент Черкасов называет его Юрием: «А скажите, Юрий Евгеньевич, а когда вы были в Советском Союзе, т. е. всю вашу жизнь, а была ли у вас какая-то техническая возможность ознакомиться хотя бы частично с тем, что мы так условно называем, с «культурной жизнью Запада»?».
Интересно: до настоящего времени все материалы в репозитории архива радиостанции, связанные с Дёминым (а их немало, поскольку впоследствии, как и многие советские невозвращенцы, Дёмин стал сотрудником Радио), хранятся под фотографией советского писателя Юрия Трифонова. И этот, в общем-то, весьма странный факт заставил задуматься: кто же такой Михаил Дёмин и почему подобная ошибка оказалась возможна?
Пытаясь ответить на этот вопрос, мы проанализировали материалы, которые связаны с именем писателя М. Дёмина: большой контент размещённых в Интернете «уголовных» литературных текстов, аудиозаписи цифрового репозитория Архива Открытого общества в Будапеште, несколько сохранившихся писем и дневниковых записей в книге «Отблеск личности», посвящённой Юрию Валентиновичу Трифонову. Кроме того, в основу нашего исследования легли воспоминания Ольги Трифоновой-Тангян, дочери Ю.В. Трифонова.
В результате все пазлы наконец совпали – сам собою сложился портрет Лёвки Шулепникова, который, по-видимому, предшествовал его появлению на страницах повести. Попытаемся теперь изложить всё то, что мы узнали о прототипе Шулепы, реконструировав историю взаимоотношений Ю. Трифонова и Михаила Дёмина.
Прежде всего, нужно сказать: Михаил Дёмин (1926–1984) – это Георгий Евгеньевич Трифонов, двоюродный брат писателя Юрия Валентиновича Трифонова, сын Евгения Трифонова, того самого, о котором писал Юрий Валентинович в документальной повести «Отблеск костра»:
Валентин, хотя и младший, был уравновешеннее, трезвее. Евгений же был вспыльчив, драчлив, в крови его кипело казачье буйство. Они и внешне были разные, хотя чём-то похожи: отец широкоплечий, черноволосый, Евгений был рыжеват, строен и всегда казался моложе брата.
Удивительным образом судьбы двух братьев Трифоновых-старших оказались продолжены судьбами их сыновей. Как и В.Трифонов, революционер, представитель поколения старых большевиков, участвовавший в формировании Красной армии, занимавший различные военные должности, его сын Юрий был человеком сдержанным, рассудительным, вполне конструктивным: поступил в Литературный институт, получил Сталинскую премию за роман «Студенты», стал, в конце концов, одной из ключевых фигур советской литературы 1960–1970-х гг. Что касается Евгения Трифонова, его судьба и психологический склад были другими: в юности он примкнул к криминальной среде, был человеком, по-видимому, артистически одарённым, но не слишком надёжным. Похожий на него психологический типаж представлял и его сын Георгий.
Для Юрия Валентиновича, счастливое детство которого закончилось в 1937 г. после ареста его родителей и гибели отца, взаимоотношения с двоюродным братом были нерушимо дороги. В некоторых дневниковых записях и автобиографической повести «Исчезновение» писатель с теплотой вспоминал встречи со своим кузеном. В частности, в дневниках он называл его Гогой, рассказывая о том, как им обоим нравилось писать рассказы и «балагурить». А в «Исчезновении» прототипами Горика и Валерия стали именно Юрий и Георгий:
С Валерой Горик виделся редко – дядя Миша жил за городом, в посёлке Кратово, – но, уж когда братец приезжал в Москву, они с Гориком устраивали такой «тарарам», такой «маленький шум на лужайке», такой «бедлам», по выражению мамы, что у соседей внизу качались люстры. Часами они могли кататься по полу, сидеть друг на друге верхом, кружиться и пыхтеть, стискивая один другого, что есть мочи, стараясь вырвать крик боли или хотя бы еле слышное «сдаюсь». И чем больше они потели, разлохмачивались, растрёпывались, изваживаясь в пыли, чем сильнее задыхались и изнуряли друг друга, тем радостнее и легче себя чувствовали; это было как наркотик, они делались пьяные от возни, понимали умом, что пора остановиться: дело кончится скандалом, но остановиться было выше их сил.
Из этих строк становится понятно, почему Ю. Трифонов был привязан к брату Георгию и всегда, когда мог, оказывал ему содействие. А содействие требовалось, и неоднократно. Георгий волей судьбы оказался криминальным авторитетом, настоящим вором в законе, а его молодость ушла на отсидки сроков в разных тюрьмах и лагерях. Когда в 1952 г. Георгий вернулся в Москву из сибирских лагерей, о чём, правда, не счёл должным рассказать брату, и захотел стать писателем, он обратился за поддержкой именно к Юрию Валентиновичу, и тот принялся помогать ему. Дёмин к такой помощи относился, скорее, как к данности, поскольку полагал, что его брат «баловень судьбы», что он «легко» смог пережить трагедию, постигшую семью Трифоновых, о чём позже писал в романе «Таёжный бродяга»:
Однажды мне попалась заметка о том, что писатель Ю.В. Трифонов удостоен государственной премии за роман о студенческой молодёжи. И я подумал тогда – со смешанным чувством восхищения и лёгкой зависти: братишка не теряет времени даром! Он всегда жил правильно. Ему ничто не смогло помешать – ни террор, ни распад семьи, ни гибель наших стариков…
Позже выяснилось: Георгий, желая начать литературную карьеру, находился в Москве нелегально, минуя предписание отправиться на три года в ссылку в Абакан.
Как пишет О.Ю. Трифонова-Тангян в воспоминаниях, ещё в 1942 г. Георгий должен был явиться на военный завод, но не сделал этого, за что был арестован и отправлен в Краснопресненскую тюрьму. Спустя год его выпустили по состоянию здоровья, а затем призвали в армию и отправили на фронт. После войны он работал в дизайнерском бюро московского автомобильного завода и даже занимался у известного художника Дмитрия Моора. Но вскоре над Георгием, как бывшим заключённым, нависла реальная опасность нового ареста, и он, не имея планов и средств к существованию, бежал в Ростов, где случайно встретил знакомых по Краснопресненской тюрьме, стал вместе с ними заниматься грабежом.
В криминальном окружении, согласно романам М. Дёмина «Блатной», «Таёжный бродяга», «Рыжий дьявол», Георгию пришлось скрыть многие подробности о себе (происхождение, образование, службу в армии) и придумать новую биографию, наиболее подходящую для данной среды. Но он, безусловно, не мог не отличаться от других, поскольку был чрезвычайно начитан и обладал природным талантом. И эти качества сделали своё дело – Дёмин заработал безусловный авторитет в уголовных кругах. Мало того, он написал несколько песен, ставших знаменитыми в блатной среде СССР повсеместно.
Нашлись и люди разного уровня, которые вовремя помогли Дёмину развиваться дальше в направлении литературы. Именно поэтому, заручившись поддержкой своих товарищей из криминального мира, Георгий и отправился в Москву, а не в предписанную ему абаканскую ссылку. Однако московская эпопея закончилась быстро: сосед Дёмина по коммуналке, написал на него донос. На помощь Георгию пришла его мать Елизавета Белявская, которая благодаря своим связям смогла вызволить сына из следственной тюрьмы.
К слову сказать, Белявская – как и мать Шулепникова – бывшая дворянка и, кроме того, племянница генерала Святослава Денисова, главнокомандующего Донской белой армией. Несмотря на это, в советской России Белявская всегда имела внимание влиятельных мужчин и безбедную жизнь. И, когда в повести
«Дом на набережной» Глебов встречает в поезде престарелую мать Шулепникова, которая едет в Париж к своей эмигрировавшей много лет назад сестре, нельзя не вспомнить мать Георгия Трифонова, Елизавету Белявскую, так же точно посетившую в 1960-х гг. сестру-эмигрантку:
Она ехала в тот же город по приглашению сестры, покинувшей Россию пятьдесят три года назад. <…> После Варшавы она немного разговорилась, и он узнал: она получает пенсию за первого мужа, Прохорова-Плунге, старого коммуниста, реабилитированного посмертно, у неё хорошая однокомнатная квартира на проспекте Мира, недалеко от метро… После Берлина она сделалась ещё разговорчивей и откровенней. «Говорят, будто русское дворянство выродилось, я и в Париже это слышала, а я вам скажу обратное: наша кровь самая прочная, потому что мы вынесли всё». На перроне в Париже Глебов увидел горбоносую старуху, чем-то похожую на Алину Фёдоровну, но более чахлую, суетливую, одетую вовсе не по-парижски, в балахонистом старомодном плаще.
Итак, благодаря связям и содействию сначала матери, а потом двоюродного брата Георгию удалось освободиться, уехать из Москвы. Воспользовавшись счастливым шансом, он снова направился не в Абакан, а на сей раз в Иркутск, где в редакции, умолчав о своём прошлом, представился журналистом из Москвы, интересующимся провинциальной жизнью.
Однако после первой же публикации Дёмина редакция получила «письмо от читателя», совершенно обескуражившее сотрудников партийного издания. Написанный на жаргоне криминальной среды текст содержал в себе поздравления и пожелания Дёмину дальнейших творческих успехов от его товарищей-заключённых. Не дожидаясь дальнейших разбирательств и разоблачения, Георгий отправился туда, куда ему было предписано властями, – в Абакан, где работал лесорубом, ассистентом гипнотизёра в театре, директором сельского клуба и ещё где-то и кем-то. Всё это сопровождалось различного рода злоключениями, о чём затем Михаил Дёмин рассказал в автобиографическом романе «Рыжий дьявол», позднее опубликованном на Западе.
Тем не менее, в это время Георгий Трифонов получил богатый жизненный опыт, знания, а также возможность стать писателем – после амнистии 1953 г. он начал работать журналистом в различных сибирских изданиях, где наконец смог публиковать свои стихи и очерки.
Начав издаваться в Сибири, Г.Е. Трифонов вновь вернулся в Москву, но теперь уже в качестве писателя. Здесь – не без участия брата Юрия – его приняли и в Союз писателей СССР. Здесь он обрёл семью, женившись и удочерив ребёнка своей супруги. По словам О. Ю. Трифоновой-Тангян, «в семье все любили» Георгия. Особенно Ю. Трифонов, который восхищался талантами брата и пытался всячески ему помогать.
И вот в 1967 г. благодаря матери и поручительству Юрия Валентиновича у Георгия появилась возможность съездить в Париж к родственникам по материнской линии. Вернувшись из Франции, Георгий был крайне недоволен русской эмиграцией, обвинял её в антисемитизме и устаревших, крайне консервативных взглядах. Согласно письму Ю. Трифонова к драматургу А.К. Гладкову от 6 января 1968 г., в Париже Георгий встречался со многими представителями старой русской интеллигенции, видел их образ жизни и даже мог этот опыт отразить в какой-нибудь книге. Однако в силу характера или воспитания не стал этого делать. Как позже написал Ю. Трифонов, он не оценил того материала, который попал ему в руки.
После возвращения Георгия из Парижа всеми близкими к нему людьми отмечалась его нарочитая замкнутость, о которой Ю. Трифонов писал А. К. Гладкову следующим образом: «Гошка – худой, бледный, измученный, и какая-то затаённость. Готовность к прыжку. Мне знакома эта уголовная затаённость в нём».
Несмотря на своё недовольство Парижем, как это ни удивительно, в 1968 г. Георгий Трифонов вновь собрался туда, на этот раз не к родственникам, а за материалом о пребывании Ленина во Франции. Но, как вспоминает О.Ю. Трифонова-Тангян, эта поездка требовала больших формальностей, поэтому за двоюродного брата пришлось поручиться не только Юрию Валентиновичу, но и его второй жене Алле Пастуховой, которая в то время была редактором Политиздата. Там с её помощью Георгий смог договориться и об издании его будущей книги.
Однако в декабре 1968 г. семья Трифоновых, находясь на подмосковной даче, услышала по радиосообщение: Юрий Трифонов во Франции отказался вернуться в СССР и стал эмигрантом – как уже было сказано, Г.И. Газданов (Г. Черкасов) допустил ошибку, называя собеседника. «В конце 1968 г., когда мы были на даче в Красной Пахре, – пишет дочь Ю. Трифонова, – по «вражеским голосам» объявили, что писатель Юрий Трифонов попросил политическое убежище во Франции. (Как известно, Георгий и Юрий – одно и то же имя, поэтому неудивительно, что западные радиостанции их перепутали[1] 2.) Помню, какой возник переполох».
Безусловно, отъезд Георгия Трифонова определённым образом повлиял на людей, с ним связанных в СССР, особенно на тех, кто за него поручился. Но больше всего этот отъезд нанёс ущерб Ю. Трифонову. После потери своей первой жены Нины Нелиной внезапный отъезд брата стал для Юрия Валентиновича сильнейшим потрясением. Это подтверждает и его дочь: «Они с Георгием хорошо понимали друг друга, у них было общее детство, они одновременно потеряли отцов, пережили общую трагедию. Трифонов всегда старался ему помочь, а тот не простился, не сказал ни слова, как бы «воткнул нож в спину». К тому же отец понимал, что, скорее всего, они больше не увидятся. Для него это была большая потеря».
Михаил Дёмин (Георгий Трифонов) стал одним из первых писателей-невозвращенцев. Позже выяснилось: во время поездки в 1967 г. он влюбился в кузину и решил остаться в Париже. Да и, кроме всего прочего, его всегда тянуло к путешествиям и авантюрам, о чём он также говорит в интервью на радио «Свобода»: «…когда я приехал впервые во Францию и меня и поразило это дыхание свободы, возможность передвижений, понимаете, без ущербности, без чувства того, что ты что-то предал… Что я, собственно, предал? Может быть… Да что я, собственно, предал? Во всяком случае, ни Россию и ни литературу…».
В дальнейшем Дёмин сотрудничал с радиостанцией «Свобода» несколько лет. Но, вступив в переписку с Ю. Трифоновым, жаловался на то, как ему тягостно и одиноко на Западе: «В общем, живу я на дурацком Западе – как на чужой планете. Скучаю по Москве, по Сибири, пишу свой роман… шляюсь по парижским кабакам – ну и, в принципе, всё. Друзей у меня здесь почти нет. Да их, в сущности, нет ни у кого. Знакомых – хороших – тоже мало…»
Как видим, Михаила Дёмина точно так же, как и Лёвку Шулепникова из повести «Дом на набережной», невозможно оценить однозначно. Исследовательница К. де Магд-Соэп, даёт трифоновскому герою следующую характеристику: «В образе Шулепникова Трифонов изобразил человека, для которого хорош тот режим, где ему хорошо. Этот прожигатель жизни умеет извлечь максимум выгод из продажного круга своих завистников. Он усвоил это от своей матери, аристократки по происхождению… Она живёт для себя при всех режимах. В соответствии с требованиями момента выходит замуж за большевика, позже репрессированного, то за чекиста, то за военного. Все они обеспечивают ей жизнь по высшему классу. В это время её сын вырос в здорового оболтуса, пользующегося положением семьи. Правда, надо отдать ему должное, он абсолютно бескорыстен… Жизнерадостный плутоватый Лёвка (в отличие от Глебова. – А.К.) лишён осторожности. Он мчится по жизни с завидной самоуверенностью, пока не наступают совсем другие времена, вытолкнувшие героя прежней эпохи на обочину». Пожалуй, эти слова можно было переадресовать и двоюродному брату Ю. Трифонова – Георгию.
Однако для Трифонова, по-видимому, М. Дёмин[2], безусловно ставший если не единственным, то важнейшим прототипом Льва Шулепникова, так никогда и не утратил шарма, чего-то для него важного и обаятельного. Но в то же время было в этом человеке и немало негативного, разрушительного или саморазрушительного, что, конечно, не мог не осознавать писатель. Всё, как на страницах повести.
[1] На Западе действительно не различали Михаила Демина и его брата Юрия Трифонова. Об этом говорит Мари-Шарлотта Крайс, вторая жена Георгия: «Во Франции его называли Юрой и путали с кузеном, чему он не препятствовал. Он всегда был большим мистификатором.
[2] Здесь уместно вспомнить и о первой неудачной попытке Демина выехать на Запад, о чем позже он рассказывал в автобиографическом романе «Блатной». В частности, прибыв во Львов в 1947 г., с помощью украинских националистов он пытался выехать во Францию к родственникам. Однако не успел – был арестован и перенаправлен в Харьков, где его осудили на шесть лет сибирских лагерей.
