Анна Сергеевна Бирюкова (2002 г.р., Курск) – студентка 2 курса факультета международной журналистики Московского государственного института международных отношений. Несколько лет была главным редактором детско-юношеского журнала «Серебряные сверчки». Лауреат международного литературно-музыкального фестиваля «Интеллигентный сезон-2019» (г. Саки), конкурса «Патриот России-2020» (как главный редактор журнала «Серебряные сверчки»), XV Артиады народов России, победитель XXII межрегионального конкурса-фестиваля детского литературно-художественного творчества «Начало» (номинация «Поэзия»), дипломант X международного литературно-художественного фестиваля «Русские мифы-2018» (Дженовичи, Черногория). Живёт в Москве.
Осмысление темы предназначения поэта
и поэзии в «Памятниках» М.В. Ломоносова, Г.Р. Державина и А.С. Пушкина
.png)
Тема назначения поэта и поэзии – одна из важнейших в русской литературе и раскрывается она очень по-разному. Традиционно её начало относят к произведению Михаила Васильевича Ломоносова «Я знак бессмертия себе воздвигнул», которое является переводом оды Горация «К Мельпомене». Аллюзии на античный оригинал также можно найти в стихотворениях Гавриила Романовича Державина «Памятник» и Александра Сергеевича Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Чем же отличается восприятие темы предназначения поэта и поэзии в «памятниках» Ломоносова, Державина и Пушкина, какое значение это имеет для развитие данной темы в русской литературе?
Изменения проявляются уже на самом верхнем, лексическом уровне. Перевод Ломоносова «Я знак бессмертия себе воздвигнул» ближе всего к оригиналу. Это обуславливается тем, что русский поэт перенимает лексику античного: использует характерные топонимы (Рим, Авфид, Италия, Дельфы, Эола), исторические персоналии (Давнус, Алкей), древнеримское название ветра – аквилон. Некоторые из этих понятий (Авфид, Давнус, Алкей, Эола) напрямую связаны с биографией Горация – его родиной. Из этого следует, что Ломоносов ставит перед собой задачу передать текст как можно ближе к оригиналу, тем самым выражая ряд идей античного автора. Русский поэт пишет: «Я знак бессмертия себе возвигнул // // Превыше пирамид и крепче меди». В этих стихах, пожалуй, впервые в русской литературе звучит мысль о том, что человек может оставить след в истории своего народа, будучи, например, не политиком или же полководцем, а поэтом, то есть духовный вклад личности в исторической перспективе обретает большую ценность, чем материальный и героический. При этом Ломоносов связывает бессмертие своего наследия именно с существованием своего государства («Я буду возрастать повсюду славой, // // Пока великий Рим владеет светом») и подчёркивает, что незнатность происхождения не помешала ему стать великим человеком («Что мне беззнатный род препятсвом не был»). Таким образом, с точки зрения автора, государство и поэт неразрывно связаны, поскольку поэт прославляет свою страну и тем самым обретает бессмертие в истории своего народа, с которым, к тому же, его сближают и общие корни. То есть Ломоносов осмысливает тему предназначения поэта и поэзии в общественно-политическом ключе.
Державин предлагает другую трактовку, что прежде всего проявляется в выборе иных лексических средств. В своём произведении он использует русские понятия: Белые, Чёрные воды, Волга, Дон, Нева, Урал, причём поэт делает отсылку к античному оригиналу, упоминая Рифей – мифологический топоним. Меняется и исторический контекст: Державин пишет о своей современнице Фелице – Екатерине Великой. Опираясь на «русскую почву», автор раскрывает тему предназначения поэта и поэзии с иной точки зрения. С одной стороны, творчество мыслится менее формальным, более искренним, приближённым к повседневной жизни («в забавном русском слоге», «в сердечной простоте… беседовать», «истину… с улыбкой говорить»), с другой – появляется мотив противостояния поэта и толпы («И презрит кто тебя, сама тех презирай»). То есть возникает противоречие: Державин и сближает творца с народом, и отдаляет от него, помещая художника в отдельное измерение, тем самым защищая поэта от общественного давления. Это личное пространство очерчено прежде всего близкими, тёплыми отношениями с музой. У Ломоносова она предстаёт недосягаемой небожительницей («Взгордися праведной заслугой, муза, // И увенчай главу Дельфийским лавром»), у Державина же муза остаётся божеством, но обретает человеческие черты и снисходит до частного общения с поэтом («Непринуждённою рукой неторопливой // Чело твоё зарёй бессмертия венчай»), что открывает возможности к иному уровню отношений между художником и богиней («Музы в греческой мифологии – богини-покровительницы песен, поэзии, искусства и наук, дочери Зевса и богини памяти Мнемосины»). Конечно, поэт и муза остаются существами разных миров, но при этом художник находится в одном измерении с богиней, ограждающей его от общественного влияния («И презрит кто тебя, сама тех презирай»). При том, что Державин оставляет социально-политический момент («И слава возрастёт моя, не увядая, // Доколь славянов род вселенна будет чтить», «Как из безвестности я тем известен стал»), он провозглашает независимость поэта от общественного мнения, наделяя творца собственным миром. Так формируется ценность поэтического пространства как отдельного, недосягаемого для «толпы» измерения, где складываются гармоничные отношения между музой и художником. Тем самым автор открывает в осмыслении темы предназначения поэта и поэзии лирическое начало.
Пушкин, казалось бы, перенимает подход Державина: Александрийский столп определяет современную поэту эпоху, перечисление народов («И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой // Тунгуз, и друг степей калмык») – географическую связь, эпиграф на латыни «Exegi monumentum» указывает на античный оригинал. Но пушкинский «памятник» принципиально отличается тем, что поэт видит себя вне времени и пространства. Бессмертие творчества больше не отождествляется с каким-либо государственным образованием: «И славен буду я, доколь в подлунном мире // Жив будет хоть один пиит». Это обуславливается ещё более сложными отношениями между поэтом и музой, нежели в произведении Державина. Пушкин пишет: «Веленью божию, о муза, будь послушна», из чего следует, что и муза, и поэт – божественные подданные, причём муза становится посредником между Богом и художником. Пушкин выстраивает своеобразную иерархию, где муза предстаёт божественным посланником, то есть в этом контексте она может рассматриваться как вдохновение. К тому же богиня теряет все телесные черты (для ср. у Державина: «Непринуждённою рукой неторопливой»), то есть она вновь мыслится как нечто нематериальное, недосягаемое, о чём свидетельствует и возвышенное обращение к ней: «о муза». Так Пушкин определяет природу творчества как божественную, тем самым полностью ограждая поэта от общественно-политических обстоятельств («Обиды не страшась, не требуя венца, // Хвалу и клевету приемли равнодушно, // И не оспаривай глупца»). Автор возводит в абсолют идею Державина о том, что художник существует в неземном измерении, тем более что поэт находится в одном пространстве не только с музой, но и с Богом. При этом богиня становится проводником художника к вечности, а, как следствие, и к Творцу («Нет, весь я не умру – душа в заветной лире // Мой прах переживёт и тленья убежит»). То есть Пушкин наделяет поэзию высшим, божественным предназначением. Поэт, с точки зрения автора, принадлежит особому творческому миру, где и обретает бессмертие. Этот мир недосягаем для «толпы» и между тем непрерывно воздействует на неё («И долго буду тем любезен я народу, // Что чувства добрые я лирой пробуждал»). Физически поэт остаётся земным существом, но только для того, чтобы преобразовывать материальный мир, а не участвовать в мирских распрях. Пушкин пишет: «чувства добрые я лирой пробуждал», «восславил я Свободу», «милость к падшим призывал» (для ср. у Державина: «…первый я дерзнул в забавном русском слоге // О добродетелях Фелицы возгласить, // В сердечной простоте беседовать о Боге // И истину царям с улыбкой говорить»). То есть проблемы, поднимаемые поэтом, становятся общечеловеческими, они рассматриваются вне исторического и географического контекста. Таким образом, при осмыслении темы предназначения поэта и поэзии автор полностью уходит от общественно-политических и частных личностных сторон в духовную сферу, перспектива которой вне пространства и времени.
Как итог, даже при рассмотрении исключительно лексического уровня «памятников» Ломоносова, Державина и Пушкина, первоисточник которых – ода Горация «К Мельпомене», можно проследить, как тема предназначения поэта и поэзии обретает новые грани. Постепенно увеличивается роль творчества в масштабе отдельной личности, государства и человечества в целом. Если Ломоносов рассматривает тему предназначения поэта и поэзии в контексте общественно-политическом, Державин добавляет лирическое начало, то Пушкин наделяет её исключительной значимостью, осмысляя наследие творца в перспективе вечности и бесконечности, определяя цель жизни художника как высшую, божественную. Это знаменует становление темы предназначения поэта и поэзии как одной из важнейших в русской литературе, где она обретает уникальные характерные черты. В творчестве русских авторов поэзия имеет божественную природу, но при этом и отражает правду жизни, выражает историческое осмысление национального духа; внутренний мир творца становится подвластным лишь его собственной совести и независимым от социально-политических факторов.
«Двенадцать» как универсальная модель революции
Поэма Александра Блока «Двенадцать» – очень необычное произведение с весьма неоднозначным звучанием. Допустим, в школе мы обсуждали, «воспел» ли автор революцию или «отпел». В более научном дискурсе принято говорить об амбивалентности поэмы. Конечно, отношение к революции Блока – поэта, в творчестве которого проблема исторического пути России является одной из ключевых – не могло быть однозначным. Автору нелегко было принять революцию, подменившую, разрушившую ценности его мира – «старого мира», дорого поэту, но прогнившего, обречённого на гибель. С другой стороны, Блок не мог не осознавать неизбежность революции, являющейся неотъемлемой частью стихийного, необузданного русского исторического процесса.
Безусловно, «Двенадцать» – сплошное противоречие, но что, если попробовать не разделять поэму на два мира, не искать противостояние этих миров, а взглянуть на текст как на единое целое? Блок – личность огромного масштаба, и, как мне кажется, текст всегда больше, чем автор. Поэма «Двенадцать», может быть, и была попыткой принять и осмыслить революцию 1917 года, но в итоге, бесспорно, получилось нечто большее, чем отклик на определённое историческое событие. Чтобы разобраться в том, что, по моему мнению, представляет собой поэма Блока «Двенадцать», я обращусь к поэтике произведения: организации композиции и системе образов, стилистике «повествования», сюжету текста.
Принимая во внимание тот факт, что произведение, как правило, начинается с экспозиции, хочется рассмотреть первую часть текста, поскольку уже в ней обозначается стремление автора к объективности, а не к выражению какой-либо категоричной позиции. В первой главе Блок «традиционно» знакомит читателей с героями: подготавливает к завязке конфликта. Так, автор упоминает историческую деталь: «На канате – плакат: “Вся власть Учредительному собранию”», погружая нас в атмосферу эпохи и даже конкретного времени – зимы 1918 года.
Но блок не просто создаёт исторический контекст, он описывает все социальные слои России: крестьянство //пролетариат, духовенство, буржуазию, интеллигенцию, а также «внеклассовые» элементы и формирует отношение к революции каждого сословия. Примечателен метод, избранный поэтом для изображения этих образов: представителю каждой прослойки общества отведено по строфе, но автор выделяет такие детали, что характеристики получаются краткими, но внятными, информативными – «концентрированными». Например, синекдоха «…длинные волосы // // И говорит вполголоса» сразу вызывает ассоциацию с интеллигенцией. Блок использует и соответствующую речевую характеристику: «Погибла Россия». И только в конце строфы, когда читателю и так всё уже понятно, автор «раскрывает» персонажа: «Должно быть, писатель».
Подобным образом Блок обрисовывает всех героев: использует лишь две-три характеристики (например, портретную и речевую). Поэт, словно мозаику, собирает образ тогдашней, предреволюционной, России: формирует историческую и социальную атмосферу, накладывающуюся на эмоцию «чёрной злобы, святой злобы». То есть Блок начинает произведение с того, что создаёт «панораму» эпохи, в ткани которой детализированные образы выступают как социальные типы.
Во второй части поэмы Блок начинает развивать сюжетную линию. Впервые появляются «главные герои» – «двенадцать». Поэт говорит о них: «Свобода, свобода // Эх, эх, без креста!». Крест – символ веры, которой у этих людей нет, а значит, им нечего терять: «Товарищ, винтовку держи, не трусь! // Пальнём-ка пулей в Святую Русь!» Эти персонажи готовы убивать, что доказывается кульминацией сюжетной линии: «Стой, стой! Андрюха, помогай! // Петруха, сзади набегай!..» Убийство бытовое, в какой-то степени случайное, мотивы – личностные. Примечательно, что после сцены убийства Блок пишет: «Революционный держите шаг! // Неугомонный не дремлет враг!» Так автор указывает на тех, кто является движущей силой революции. Обозначается новый тип героев – отчаянные люди без веры.
«Двенадцать» совершают убийство в шестой части поэмы, состоящей из двустиший, описывающих дикость и жестокость кровавой сцены. Автор обрисовывает происходящее не столько словами, сколько междометиями: «Трах-тарарах!», «Ни гу-гу». Седьмая же часть содержит вполне конструктивный диалог, контрастирующий с обрывочными репликами в предыдущей главе. Создаётся впечатление, будто появляется новый герой, чей голос ещё не звучал: «Не такое нынче время… Потяже будет бремя». Этот персонаж явно уравновешен, у него есть цели и убеждения, он может воздействовать на людей: «И Петруха замедляет // Торопливые шаги». Так обозначается ещё один тип: в этих чертах проявляется идеолог, ведущий «двенадцать».
Но куда направляется процессия? Развязка поэмы очень специфична: в последней строфе появляется Христос, назначение которого не мог объяснить сам Блок. С одной стороны, описание Христа контрастирует с основной частью поэмы: среди кровавого беспорядка появляется светлый, прекрасный образ («Нежной поступью надвьюжной, // Снежной россыпью жемчужной, // В белом венчике из роз»). Но и этот образ неоднозначен: в начале строфы он несёт «кровавый флаг», что выглядит по-настоящему жутко.
Эти смешанные эмоции покоя, безмятежности, благоговения и ужаса возвращают нас в начало поэмы: «Чёрный вечер. // Белый снег. // Ветер, ветер! // На ногах не стоит человек. // Ветер, ветер – // На всём Божьем свете!» В блоковском описании пространства нет места человеку, есть только основополагающие этого мира: тьма, свет, некая движущая сила («Ветер, ветер!») и Бог. Возможно, автор изображает начало мироздания, которое с приходом человека превращается в хаос, а с появлением Христа – вновь в космос. То есть композиция произведения кольцевая, а значит, нет конца и нет начала, из чего следует, что в «Двенадцати» Блок выходит за рамки описания конкретного исторического события.
В поэме автор создаёт модель революции, о чём свидетельствуют особенности организации композиции и системы образов, специфика «повествования», а также задачи сюжетной линии. Существует типизация героев, которые будут «проживать» сюжет снова и снова, поскольку автор помещает их в некий замкнутый круг исторического, казалось бы, локального процесса (определённый исторический контекст, чёткие приметы времени). Но революция – явление антропологического масштаба, именно поэтому Блок избирает язык символов, которые аккумулируют и проявляют различные смыслы в зависимости от контекста.
Так, «двенадцать» олицетворяют подмену ценностей: автор берёт библейский символ и помещает его в современный, новый, «противный» изначальному, контекст. Более того, стилистика «повествования» близка к фольклорным текстам. В девятой части автор использует песенные формы близкие к романсу: «Не слышно шума городского…». Во всём тексте – просторечные формы «нынче», «Петруха». Также Блок употребляет такие сюжетные формы, как сказочная присказка: «Что, товарищ, ты не весел?.. Что Петруха нос повесил?». Солдатские интонации, пронизывающие всё произведение, свидетельствуют о переходности эпохи. По этим причинам есть основание говорить об архитипичности – построении универсальных моделей.
Возможно, Блок пытался примириться с революцией, описать её как исторический феномен. Пожалуй, автор вникал в суть процесса больше интуитивно, чем рационально. Об этом говорит внешняя неупорядоченность стилистики и повествования: поэт использует хаотичную строфику и ритмику, композиция не совсем оформлена, так как, судя по экспозиции, должен возникнуть социальный конфликт, а по сюжету получается бытовой. Но при всём при этом текст не «распадается», а является целостным, масштабным произведением. Можно предположить, что поэма как лиро-эпическое произведение основывается не только на сюжете, а на чувстве, точнее – предчувствии писателя.
В тексте есть два сквозных мотива, свидетельствующих о том, что Блок действительно проделывал сложнейшую внутреннюю работу. В самом начале поэмы появляется ветер, который в двенадцатой части поэмы превращается во вьюгу. Пожалуй, так автор передаёт то, как зарождается революция – как никому не подвластная и не понятная стихийная сила. Второй сквозной мотив – звук выстрелов («Трах-тах-тах!»), звучащий по мере развития сюжетной линии и реализующийся в кульминации произведения во время убийства. Ещё раз это междометие появляется в финальной части. В ней с приходом Христа зарождается новый сюжетный виток. Теперь же реализующийся выстрел может значить катастрофу вселенского масштаба, которой для автора стала революция 1917 года.
Таким образом, Блок не воспел и не отпел революцию, а создал модель этого феномена. «Двенадцать» стали результатом сложней шей внутренней работы по осмыслению исторического пути России, размышлениям о котором автор посвятил значительную часть творчества и жизни. Поэма, пожалуй, становится кульминацией и одновременно развязкой авторского осмысления русского исторического процесса: по Блоку, он стихиен, не предсказуем, никому и ничему не подвластен. Сложно сказать, примирился ли Блок с революцией, но он наверняка принял её неизбежность.
Лично для меня загадкой остаются эсхатологические мотивы, пронизывающие как поэму, так и творчество, и жизнь автора. Блоку был дорог «старый мир», но он осознавал его обречённость и вместе с тем – обречённость свою. Если «двенадцать» олицетворяют апостолов, то «Катька» – Марию Магдалину, а образ блудницы жертвенен в русской традиции. Как мне кажется, убийство женщины (а вместе с ней и женственности, так дорогой Блоку) означает смерть любви, без которой мир существовать не может. После этого и является Христос – случается второе пришествие. Быть может, начало нового сюжетного витка, о котором я говорила ранее, является началом апокалипсиса? Тем более в одном из более ранних текстов Блока («Задебренные лесом кручи…») уже появлялся «сжигающий» Христос.
