Артемий Георгиевич Василевич (1990 г.р., Минск, Беларусь) окончил Псковский государственный университет по направлению «Музееведение и охрана объектов историко-культурного наследия». Степень магистра получил в Санкт-Петербургском государственном университете экономики и финансов. Работал в Государственном мемориальном историко-литературном и природно-ландшафтном музее-заповеднике А.С. Пушкина «Михайловское» (2011–2018). С 2002 г. публикует статьи в периодических изданиях. С 2021 г. – постоянный автор журнала «Литературные знакомства». По итогам 2021 г. отмечен как «Лучший автор года». С 2019 г. – автор и ведущий телепрограмм на ТРК «Витебск». С 2021 г. работает в Витебском областном краеведческом музее. Живёт в Витебске (Республика Беларусь).
Оставить свет…
Светлой памяти В.Я. Курбатова
.png)
Доказано, что когда свет имеет отражение под определённым углом, он создаёт ореол. Чем чище и ярче объект, от которого свет отражается, тем отчётливее световой след. Точно так же и с нашей жизнью. Чем честнее и благодарнее ты её прожил, чем богаче наделил её событиями, чем искреннее и преданнее умел дружить и любить, тем ярче свет оставил после себя. Тем легче идти за тобой другим. Оставить свой след в истории удалось многим, оставить свой свет, увы, получилось лишь у единиц.
В нашей жизни, даже воспоминания, и те приходят post scriptum. Только уже произошедшее событие, заставляет нас начать анализировать его предысторию, сопоставлять факты, просто придумывать что-либо, относящееся, или, как нам кажется, относящееся к этому событию. Особенно остро это касается ухода близкого человека. Помните, как в «Приключениях Тома Сойера» Марка Твена мальчишки у школы обсуждают, кто последним из них видел троих «утопленников», с кем каждый из них разговаривал в последний раз, кто кого и сколько раз поколотил, угадывая в этих повседневных в иной ситуации событиях мистику и предощущение грядущей кончины?!
Такие мысли сопровождали и меня, когда я шёл ранним морозным мартовским утром к укрывшемуся среди деревьев псковского «Детского парка» храму Святой Анастасии Узорешительницы, чтобы в последний раз увидеть Валентина Яковлевича Курбатова.
Ровно год назад, в марте, он должен был приехать в Витебск, чтобы стать гостем в моём телепроекте, всё уже обговорили. Даже выехать Валентин Яковлевич успел из Пскова, а вот доехать до Витебска, псковского «младшего брата», объединённого с ним именем княгини Ольги, так и не успел. Тогда, год назад, в дороге настигло известие о закрытии границ между Россией и Беларусью (помешал проклятый COVID), а теперь уже и нет В.Я. Курбатова.
Вернее, не так, конечно он есть. Писатель – не умирает. Литературное призвание, требующее от творца полной духовной отдачи, его душевности, внимательности, сердечности, любопытства, оставленных на страницах книг и в богатстве мысли, априори даёт право на бессмертие. Особенно, если талантливо и искренне умел жить им.
Валентин Яковлевич Курбатов остался для нас в своих книгах, письмах, очерках, дневниках. Остался в слове и неповторимой интонации, с которой он нёс и дарил нам это слово. Остался навсегда и для каждого таким, как и был, продолжающим дарить доброту и надежду, словно горящее окно далёкого дома, согревающее своим существованием путника, бредущего сквозь февральскую вьюгу.
Тоже март. 2016 год. Бог знает, что привело меня в Псков. В автобусе, на котором езжу не часто (куда приятнее гулять по городу, наблюдая, размышляя, открывая для себя новые закоулки и дворики), случайно встречаю Валентина Яковлевича. Он едет в областную библиотеку рассказывать о Валентине Распутине, чью годовщину смерти отмечали в те дни. На Курбатове неизменные чёрное пальто и берет, в руках папка с письмами Распутина. Поздоровались, попытались даже обняться, да попробуй на наших псковских-то дорогах, когда автобус весь так и подпрыгивает.
Невероятно взволнованный от переполняющих чувств и воспоминаний, Курбатов рассказывает о предстоящей встрече, что будет говорить, какими словами вспомнит друга. Тут же показывает письма, написанные бисерным, чуть различимым, подчерком Валентина Григорьевича. Говорит о том, как не любил Распутин писать письма, поскольку нужно было почерк увеличивать, иначе корреспондент вообще ничего не прочтёт, а для писателя это было хлопотно, мысль терялась, пока следил, чтобы буквы стали читаемыми. Как мучились наборщики в типографии, когда Распутин приносил туда рукописи, сопровождаемых извечными правками, да ещё и написанные таким образом, что кажется будто просто жирную черту провели.
Рассказывает, как сидели на берегу Ангары, и Распутин, на спор читал надписи вывесок на противоположном берегу, а его, Валентина Яковлевича, как самого молодого и спортивного, отправляли потом эти надписи сличать. И ведь не ошибся Валентин Григорьевич ни разу. Потом совсем грустно, о последнем разговоре, когда Распутин, уже в больнице, уже не имеющий возможности отвечать, слушал в поднесённую телефонную трубку, как Валентин Яковлевич в последний раз признавался ему в дружбе и любви, благодаря за них. Так мы и доехали. Так и разошлись, каждый по своим делам.
Несколько позже, читая только что изданные дневники Валентина Курбатова, найду короткую запись о смерти Евтушенко. Сразу вспомнилось, как Валентин Яковлевич рассказывал о том мартовском дне, когда узнал о госпитализации поэта. Как шёл на выставку Юрия Селивёрстова, а самого, под кружащимся весенним снегом, не оставляла строка, поражая своей наивностью и правдивостью: «Идут белые снеги, как по нитке скользя, жить и жить бы на свете – да, наверно, нельзя». И жив ещё был Евтушенко, когда строка слышалась, да уж больно отчётливо проступало в ней, под этим беспокойным мартовским снегом, страшное для всех, ещё остающихся здесь – «нельзя».
Вместе с этим, горестным дополнением думалось о том, как мало сам уделял внимание литературному таланту Курбатова. Как часто в общении задавал вопросы о друзьях-писателях, встречах с известными людьми и как мало расспрашивал о нём самом. Обидно ли такое отношение творческому человеку? – Конечно, обидно. Как будто своей биографии и не имеешь, а существуешь только в «приложение» к собратьям по творчеству. Только Валентин Яковлевич никаким «приложением» не был. Несмотря на свою неподдельную, литературную скромность (всегда искренне удивлялся, когда его представляли, как писателя), это был писатель очень большого дара. Милостью Божией.
С большим интересом читаешь писателей фантастов, мастеров художественной прозы, приключенческую литературу, когда автор создаёт свои собственные миры, моделируя их и события, характеры своих героев. Герои Валентина Курбатова – живые люди, находившиеся или находящиеся среди нас, в нашем мире. Когда читаешь повествования Валентина Яковлевича, поражает его умение понимать тех, о ком он пишет, с любовью и деликатностью входить в их внутренний мир. И ловишь себя на мысли, что невольно, вместе с писателем, сострадаешь их ошибкам и восхищаешься их достижениями. Возвышаешься, и вот уже они, воспринимают тебя как равного собеседника, оживлённые на мгновение всемогущим и всеобъемлющим словом.
А ещё всегда поражало умение Валентина Курбатова дружить, по-настоящему, отдавая себя всего без остатка. Попытке понять друга, помочь ему, радоваться его успехам, восхищаться его творениями, делать то, что именно сейчас для него жизненно необходимо. И не важно, нужно ли было для этого проделать путь в сотню километров из хмурого Пскова до родного Михайловского, лететь через большую часть страны в Красноярск или Иркутск. Для дружбы нет расстояний.
Нередко, история идёт в разрез с русской поговоркой, что, где человек родился – там и пригодился. Валентин Яковлевич, не будучи псковичом по рождению, более полувека прожив в Пскове, был голосом города, его гордостью. Да что для Пскова? – Для всей Псковской Земли. Во многом, благодаря заботам Валентина Яковлевича, город, обладающий уникальной тысячелетней историей, сохранил и возродил своё лицо. Вместе с Юрием Спегальским, Всеволодом Смирновым, Саввой Ямщиковым (вот ведь штука, большинство из них тоже не псковичи) Валентин Курбатов боролся за сохранение и восстановление храмов, культурно-исторических памятников псковского духовного наследия, возвращение их исконным правопреемникам – псковичам. Видимо, чтобы быть настоящим писателем и человеком, физически необходимо ценить и любить ту землю, которую подарили тебе Господь и судьба.
Вместе с уходом близкого человека, начинаешь судорожно, в порыве отчаяния, ловить его тень, искать следы им оставленные. Ушёл Валентин Яковлевич Курбатов. Ушёл, оставив для каждого из нас свой свет в книгах, в своих делах, в своей доброте и умении дружить, в своей любви к Богу и близким, в душе каждого, для кого, в независимости от степени знакомства, он был близким человеком.
Псковское морозное мартовское утро. Город ещё не проснулся до конца, ещё не принял весеннего пробуждения. Из всего живого только вороны оглашают из ветвей деревьев наступление нового дня своим криком: «аллах. аллах», который разносился точно так же над вороническим погостом много лет назад, слившись тогда с раздумьями писателя о жизни и смерти, оставшись его воспоминанием. И коль скоро время идёт, а память продолжает жить – писатель не умирает. Не умирает душа. И есть она эта дорога, ведущая к Жизни Вечной. Только пройти её нужно правильно, оставить свой свет, на который за тобой пойдут остальные, чтобы потом уже всем вместе обняться.
Спасибо Вам, Валентин Яковлевич! Светлая память!
Валентин Курбатов.
Продолжение…
Уход близкого человека осознаётся не сразу. Словно сердце живёт ещё в робкой надежде на нежданную встречу или наполненное душевной теплотой письмо. Лишь со временем, наконец, приходит осознание невозвратности, а вместе с ним и новый взгляд на ушедшего друга. И сразу же, по-иному читаются тексты, вспоминаются встречи, совместные путешествия, воспринимаются его мысли. В конечном же итоге понимаешь, насколько щедро наградил тебя Господь, позволив жить в пространстве классической русской литературы, общаться с ярчайшим её представителем.
У каждого человека есть своё социально-культурное пространство, формирующиеся местом, временем и людьми, которые создавали, поддерживали, развивали его, вкладывали свою душу. Иногда, понятие времени расходится с реальностью современности. Конечно, не в случае, когда ради приукрашивания собственного «я» произносятся фразы «я человек XIX века», или что-то в этом роде, такое отношение простительно разве что в подростковом возрасте. Нет, настоящую принадлежность к тому или иному времени необходимо доказывать на протяжении всей жизни. Хотя, если ты и правда человек другой эпохи и доказывать ничего не нужно, ты сам становишься памятником прежним временам. Неудобным, не всегда понимаемым, чуждым современному порядку жизни (и он обязательно тебе об этом напомнит), но памятником.
Валентин Яковлевич Курбатов – воистину литератор, унаследовавший классическую пушкинскую литературную традицию. Жизнь Курбатова – это путь осознания силы Слова и нескончаемая боль за него. Что отличает Пушкина от остальных, являясь его главным человеческим качеством? – Земная заразительная весёлость, и внеземная серьёзность в отношении того самого Слова – главного, да и пожалуй, единственного камертона любой эпохи. Не за эти ли качества любим мы и Курбатова?
И остаётся ещё один вопрос – где, сегодня, искать настоящую литературу? Ту, которая не просто помогает скоротать час-другой, следя за историей развития сюжета, а действительно проникает в душу, делая её чище, лучше, наполняя её светом и радостью, болью и состраданием, осознанием своего бытия. Если следовать советам Валентина Яковлевича, то такую литературу можно найти среди многочисленных писателей, эссеистов, поэтов бесконечной русской периферии. Именно среди ушедшего от ярких, негаснущих никогда столичных огней, народа, живущего своим прежним укладом, своим прежним «русским духом» и затаилась классическая русская литература.
На самом деле, так было всегда. Не в Москве и не в Петербурге рождались «Борис Годунов», «Евгений Онегин» и «Маленькие трагедии», не столичными жителями были и Астафьев, Распутин, Курбатов. Что не говори, а жизнь большого города слишком скора и полна неотложными делами, чтобы ещё успевать оглянуться вокруг себя. Да и главную составляющую классической русской литературы – проблему простого человека, сложно разглядеть, равно как с колокольни Василия Великого, так и со шпиля Петропавловского собора.
Иное дело старинный русский город. Не может не воспылать любовью русское сердце при виде восстающих из зелёных кущ резных куполов муромского Свято-Воскресенского монастыря, не в силах оно не умилиться выплывающей по волховскому течению «пряничности» Никольского собора Старой Ладоги, не имеет права не возгордиться славою Земли своей стоя пред неприступностью башен и стен Псковского Крома. Именно об этом не раз говорил Валентин Яковлевич на встречах с читателями и во время разговоров-размышлений за дружеским столом.
Говорил, любил, и прекрасно понимал силу времени, сохраняемую стенами древних храмов и крепостей, и доселе господствующую над нынешним поколением. Силу былых событий и имён, которая не позволяет нам, ныне живущим на земле, лгать, хотя бы по отношению к себе. Наверное, оттого он сам, не раз сетовавший на «разбросанные» там и тут родные могилы, так отчётливо понимал, что не может поступить иначе распутинская Дарья, сила родства не позволит ей предать свою память.
По счастливой случайности, Курбатов сам нашёл свою землю. Седой в своей древности Псков, стал тем местом, к которому единожды и навсегда прикипела душа писателя. Здесь он обрёл, и дело своей жизни, помогая восстанавливать и строить храмы города, и людей, многому научивших его, и сам сделался свидетелем и летописцем событий Псковской Земли.
Не написав, кажется, и слова по историческому прошлому города (да и нужно ли, когда историков полным-полно), Курбатов каждой своей строкой оставлял набросок того или иного исторического периода города. Для многих, именно его книгами и статьями будут открываться имена Скобельцына, Гейченко, Спегальского. Именно его воспоминаниями, подаренными дневникам, будет вновь, и вновь восстанавливаться древняя Покровская башня, возводиться стены древнейшего кремля, коваться кресты псковских храмов, возвращаться история.
История, сформировавшая главную отличительную черту характера Пскова – постоянство, наделит этим же качеством характеры всех, кто будет сопричастен городу: Смирнова, Ямщикова, самого Курбатова. Именно постоянство не позволит большинству из них, в самые непростые годы отступиться от спасения памятников, восстановления храмов, защиты исчезающих усадеб.
Современный Псков, впечатляющий приезжих своей древнерусской душой и европейским лицом – их заслуга. Сегодня, все они разошлись по мемориальным доскам, названиям скверов, улиц и библиотек, но город помнит их живые следы, и как они, в своё время сохраняли его историю, так и Псков хранит их имена. И, кажется, так будет навеки.
Талантливый человек, не только талантлив во всех своих проявлениях, но и умеет найти вдохновение во всём, что его окружает. Вслед за японской культурой, умеющей превратить в хокку каждый прожитый миг, находя в нём свою прелесть, русская литература училась превращать повседневные явления в событие чрезвычайное и поэтичное. Первым, безусловно, на этом пути стал Пушкин. Сегодня, по прошествии двух веков, мы продолжаем обличать всё, вплоть до погодных условий, строками Александра Сергеевича.
Нередко, встречаясь с людьми, приезжающими в пушкинские места, слышишь фразу: «Ну конечно, а что тут не писать?!» Однако, мало кто решается взяться и записать своё ощущение места, а уж как у Пушкина, и подавно ни у кого не выходит. Да и стоит ли?! Ведь каждый талантлив своим умом. И, может быть, это и есть самое страшное – показать ум, есть он или нет. Хотя, тут ещё многое зависит от самого читателя и его воспитания. Подчас приходится вступать в спор, а вернее будет сказать в борьбу, за литературную правду. Вот так на протяжении уже многих лет борются растиражированная карикатура Довлатова с курбатовским «Домовым». Весело-то, и там, и там, разница лишь в правдивости, да ещё в качестве литературы.
Да-да, на первом месте у Курбатова всегда была литература и её Великие, как сам именовал их Валентин Яковлевич. Пожалуй, важнейшим качеством настоящего писателя является умение видеть, любить и ценить равных себе, своих товарищей по перу. Этим качеством Курбатов обладал, кажется, даже в избытке. Единственно настоящий писатель, человек Слова, мог так искренно восхищаться правильностью выбора этого Слова. Достаточно прочесть лишь несколько статей, адресованных Валентином Яковлевичем друзьям-литераторам, чтобы увериться в подлинности моих слов.
Да что там статей?! Своей энергией, неусидчивостью, дружеской поддержкой Курбатов подталкивал друзей к творчеству, зачастую возлагая самую сложную работу на себя. Когда берёшь в руки «Крест бесконечный» или «Каждый день сначала» – ты обращаешься действительно к большой литературе, а ведь рождённые из дружеской переписки, эти книги не могли увидеть свет без бережного отношения к письмам и адресатам, без постоянного напоминания Курбатова, что письма пишутся для истории, без сохранения чувства нежности к слову, написанному от руки.
Переписка с Распутиным и Астафьевым, равно как и воспоминания о Гейченко в «Домовом» – самый живой и правдивый портрет, который мог оставить только тот художник, который видя в них великих современников, знал их как обычных людей, со всеми радостями и горестями, присущими каждому из нас. Удивительное умение дружить, ценить в человеке всё то хорошее, что дано ему Господом, как бы тщательно он не пытался это укрыть, сопереживать ему – и позволило Валентину Яковлевичу превратить в большую литературу то, что обычно скрывается в ящиках письменных столов. Если конечно ещё вообще существует.
И, может быть, именно эти произведения и стали последними, поистине большими работами двух писателей. Во многих интервью, Курбатов, отчасти в силу природной скромности, отчасти, под влиянием окружавших его классиков, говорил о том, что не считает себя писателем, так, литературный критик. Но ведь именно критика, настоящая критика, умеющая не «утопить», но поддержать, сбалансировать творческий потенциал пишущего и дарила нам во все времена настоящую литературу. Только имена критиков менялись: Белинский, Аксаков, Писарев, Лотман…
Не мог Курбатов, обладавший удивительным чувством правоты Слова и его смысла, при всей теплоте отношения к Распутину и Астафьеву, не видеть, что последние произведения писателей не что иное, как дань времени. Читая «Пролётного гуся», при всей силе астафьевского изложения, уже на середине ловишь себя на мысли о том, что не можешь согласиться с автором. Слишком уж много либерализма, в самом его худшем, современном понимании вносит автор в текст. Да, после Великой Отечественной войны было сложно, очень сложно, но это был иной человек. Людей, фронтовиков, переживших ад на земле, поправших этот ад, совершивших христоподобный подвиг, не мог сломить даже тот цикл обстоятельств, которые Астафьев описывает в рассказе.
Точно то же можно сказать и про распутинскую «Дочь Ивана, мать Ивана». Читая оба эти произведения, не можешь согласиться с тем отношением, которое авторы выбирают к собственной стране, своему народу. Невольно, вступая в диалог с писателем, спрашиваешь: «А за что такое пренебрежение?» Тем страшнее этот вопрос оттого, что и Астафьев, и Распутин – авторы деревенской прозы, должные, как казалось бы, знать силу «русского братства и русского духа». Не мог этого не понимать и Курбатов.
Страшнее всего, что новый, XXI век, окончательно отнял у русской литературы (последним этому поддались как раз писатели деревни), женскую опору. Русь, на протяжении всех времён своего существования, выживала и держалась на женских плечах. В периоды войн и потрясений, когда образованные и галантные мужчины баловались революциями, масонством, вольтерьянством, женщины продолжали молиться. Не случайно баловню судьбы, бонвивану Онегину противостоит, и побеждает его Татьяна Ларина, да, совершенная далёкая от светской жизни своими страхами и предубеждениями, но «русская душою».
А вслед за Лариной уже идёт Каренина, натура страстная, гордая, лишённая большинства женских добродетелей, присущих нашему литературному представлению о русской женщине. Именно Анна Каренина – первая героиня русской литературы, сумевшая всех вокруг сделать несчастными: себя, мужа, ребёнка, любовника. И именно на этом примере мы видим ту разрушительную силу, которая заложена в женской натуре, когда она идёт противоестественным себе путём – растление армии, через Вронского, государственного аппарата, через Каренина, а попутно калечится и будущее, представленное в толстовском романе маленьким сыном.
Показав, что так можно, Толстой вызывает из глубин преисподней целую вереницу женщин-антагонистов: бунинскую Олю, булгаковскую Маргариту, шолоховскую Аксинью, тех, кого впоследствии Набоков объединит своей Лолитой, к счастью, на Западе. Утратившая свою изначальную роль женщина скоро превратится в супергероя, само время будет этому способствовать, и лишь ко второй половине прошлого века мы вновь поймём, в чём основная задача женщины в нашем мире. Поймём через распутинских Дарий и Настён, чтобы очень скоро вновь вернуться к образу Тамары Ивановны и Светки.
Понимал ли Курбатов, то к чему вновь вернулась русская литература, в том числе и в лице писателей ему близких? Конечно, понимал и не мог не видеть. Но продолжал дорожить дружбой, ценить их талант, любить созданное ими до этого. И, может быть, именно тогда, как никогда раньше, чувствовал необходимость своего литературного призвания критика. Несмотря на возможность негативной реакции, продолжал настаивать на веру в лучшее, необходимость создавать, хотя бы на бумаге, лучший мир, чтобы читатель мог получить ориентир, к которому необходимо стремиться.
Выполняя обязанности литературного судьи, Валентин Яковлевич никогда не забывал об ответственности этого призвания. Оставаясь верным Слову, зачастую не искал оправданий, но видел будущее в лучших, уже написанных произведениях и в вере, что на них воспитается поколение тех, кто помогут вновь вернуться России на её литературный пьедестал.
В сентябре нынешнего года Курбатову исполняется восемьдесят три года. Возраст, когда ещё целое поколение, а может быть и не одно, сможет назвать его своим современником, а значит, единомышленником. Жизнь, прожитая Валентином Яковлевичем, человеком православным, искренне верящим в Божий промысел, не могла пройти бесследно, не оставив за собой тех, кто в силах продолжить его дело. И где-нибудь, конечно же Божьей волей, есть человек, способный с той же силой полюбить Слово и понять его. Ведь не может быть иначе…
И может быть, в этом и есть главные смысл и важность всего написанного Великими. Всё уже предопределено, всё понятно. Не может Настёна поступить иначе, равно как не может и Романовна не отыскать Лену, позволив ей погубить будущее. Не может Витя отойти далеко от дома бабушки Катерины Петровны, и не может оборваться её молитва за внука и Родину. Не в воле и матеровской старухи Дарьи предать свою землю, дом, листвень, запамятовавший, как и сама деревня, год своего рождения. Так же и Слово настоящего писателя не может отойти от истины. Только тем и живём.
