ИРИНА БОНО

---

Ирина Олеговна Боно (1989 г.р., Москва) – выпускница Литературного института им. А.М. Горького.

 

 

«Душа, куда идёшь ты?»

 (Образ Николая Ставрогина в романе

Ф.М. Достоевский «Бесы»)

 

Пытаться охарактеризовать роман «Бесы» одним словом – бессмысленное занятие. Однако, если всё-таки попробовать, то «душа» стала бы подходящим определением. Как и в жизни у души в романе всегда есть выбор, а какую сторону она выберет, знает только её обладатель. «Душа, куда идёшь ты?» – вопрос, который можно задать каждому из героев «Бесов».

Персонажи романа охвачены идеями, которые влияют на их мысли и чувства, подталкивая к жестоким поступкам. Однако, чтобы не совершили герои под влиянием собственных идей, душа всегда оставляет им право выбора – возможность вернуться к добру. Впрочем, вернуться способен не каждый, а один из героев романа и вовсе оказывается между добром и злом, как в песне:

 По небу ангелы летят, в канаве дьяволы ползут,

И те и эти говорят: «Ты нам не враг, ты нам не друг».

Ни там, ни тут. (группа «Агата Кристи»)

 Роман «Бесы» по праву можно считать автобиографическим, но не полностью. Идею написания данного произведения Достоевскому подсказало «дело Нечаева». 21 ноября 1869 года в парке Петровской земледельческой академии было совершено убийство студента И. И. Иванова, члена тайной организации. Разойдясь во взглядах с руководителем кружка С. Г. Нечаевым, Иванов объявил о своём уходе. Опасаясь предательства, Нечаев решает избавиться от студента. Убийство Иванова было совершено самим Нечаевым и членами его кружка: П. Г. Успенским, А. К. Кузнецовым, И. Г. Прыжковым и Н. Н. Николаевым.

«Дело Нечаева» произвело на Достоевского сильное впечатление, пробудив воспоминания о пребывании в молодости в кружке Петрашевского. В глазах писателя убийство студента завершило отрыв русского общества от духовных основ, поэтому Достоевский задумывает написать остросоциальную вещь, разоблачающую ложь революционной идеологии, западного нигилизма и бессмысленность русской молодёжи.

«Пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь… Нигилисты западники требуют окончательной плети». (Ф.М. Достоевский Стахову 24 марта 1870 г.)

«То, что пишу, – вещь тенденциозная, хочется высказаться погорячее. (Вот завопят-то про меня нигилисты и западники, что ретроград!) Да чёрт с ними, а я до последнего слова выскажусь». (из письма А. Н. Майкову от 25 марта 1870 г.).

Достоевский планировал написать небольшую сатирическую статью, а затем вернуться к основному замыслу – эпосу о страстях и подвигах современного русского человека под названием «Атеизм» («Житие великого грешника»). Однако работа над «Бесами» усложнилась. Вскоре в романе всё больше стала проявляться философская проблематика, а политический сюжет соединился с глобальными историческими процессами. Действующие лица тоже изменились: их масштаб больше не воплощал новые идеи автора. Безуспешно пытаясь соединить политическую сатиру с романом-трагедией, Достоевский в конце концов оказался в творческом тупике.

«По-моему, эти жалкие уродства не стоят литературы». (Ф.М.Достоевский Стахову, лето 1870 г.)

В августе 1870 года, определившись с главным героем, Достоевский успешно преодолел творческий кризис. Ключевым персонажем «Бесов» стал Николай Ставрогин. Несмотря на некоторую мистическую сущность, у данного героя был прототип – Н.А.Спешнев – самый загадочный участник кружка Петрашевского. Таким образом, главный герой воплотил собой воспоминания политической молодости Достоевского. Появление в романе Николая Ставрогина окончательно сформировало суть произведения. Автор так описывал своего персонажа:

«…тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо – трагическое… По моему мнению, это и русское типическое лицо… Я из сердца взял его» (письмо к Страхову, 1870 г.)

«Это целый социальный тип (в моём убеждении), наш тип, русский, человека праздного, не по желанию быть праздным, а потерявшего связи со всем родным и, главное, веру, развратного из тоски, но совестливого и употребляющего страдальческие судорожные усилия, чтоб обновиться и вновь начать верить. Рядом с нигилистами это явление серьёзное… Это человек, не верующий вере наших и требующий веры полной, совершенной, иначе…» (письмо к Н. А. Любимову, конец марта-начало апреля 1872 г.)

Николай Ставрогин воплощает образ харизматичной личности, но не совсем обычной. Являясь для многих «солнцем» и неким ориентиром, Ставрогин при этом не делает ничего особенного.

«Вы, кажется, смотрите на меня как на какое-то солнце, а на себя как на какую-то букашку сравнительно со мной». (Ставрогин Шатову)

Его обаяние – природный дар, а способность прельщать людей, делая их практически своими духовными рабами – истинное могущество, которое действует на всех без исключения даже помимо воли самого героя. Ставрогин – «солнце», но не чистое и ясное, а чёрное. Если долго смотреть на солнце, можно потерять зрение. С Николаем Ставрогиным всё обстоит примерно также: все, кто оказывались рядом с ним, внимали ему, смотрели на это «чёрное солнце» – постепенно теряли духовное зрение и кроме своего идола больше ничего не видели. Фактически, Ставрогин становился для своих последователей богом. Какая бы панорама идей ни проходила перед Шатовым, Кирилловым и Петром Верховенским, они готовы оставить их ради одного Николая Ставрогина. Силу обаяния героя подчёркивают четыре любовных романа и проникновенные речи его обожателей:

«Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк… Без вас я муха, идея в стеклянке, Колумб без Америки». (Пётр Верховенский)

«Вспомните, что вы значили для в моей жизни Ставрогин». (Кириллов)

«Разве я не вижу по лицу вашему, что вас борет какая-то грозная новая мысль… Ставрогин, для чего я осуждён в вас верить во веки веков? Разве мог бы я так говорить с другим? Я целомудрие имею, но я не побоялся моего нагиша, потому что со Ставрогиным говорил. Я не боялся окарикатурить великую мысль прикосновением моим, потому что Ставрогин слушал меня… Разве я не буду целовать следов ваших ног, когда вы уйдёте? Я не могу вас вырвать из моего сердца, Николай Ставрогин!». (Шатов)

Что касается самого Ставрогина, то ажиотаж, который он вызывает в душах других, нисколько не интересует его. Героя отличает небрежное безразличие к миру людей. Ставрогин перебирает подвластные ему души, будто карты в колоде, не испытывая при этом ни жалости, ни сострадания. Однако, Николая Ставрогина нельзя в полной мере назвать злом, но и на добро он тоже не тянет. Герой в равной степени способен оказаться на одной или другой чаше весов, но каким-то образом остаётся между ними. Всё дело в духовности Ставрогина, а вернее, в её отсутствии. Безразличие героя обусловлено отсутствием души, но в действительности она Ставрогину не особенно нужна, поскольку в его подчинении находятся чужие. Ставрогин будто специально стремиться прельстить как можно больше людей, чтобы они, оказавшись в плену очарования, открыли ему свои души. Николай Ставрогин «питается» чужими духовными изысканиями и страданиями. Фактически, этим он и живёт, но сопровождающее его безразличие никуда не уходит, потому что ничто не может заменить собственную душу.

Сущность Ставрогина разделена на две половины, одна из которых ослепительно бела, а другая темна. Добро и зло живут в герое на равных, не соприкасаясь друг с другом. Временами в Ставрогине начинает преобладать положительная или отрицательная сторона, причём, перемены происходят довольно резко, что делает героя непредсказуемым. Достоевский в романе не случайно сравнивает Николая Ставрогина со зверем, поскольку, происходящие с ним перемены нельзя в полной мере отнести к человеческим качествам. В действительности, помимо безразличия Ставрогин обладает ещё и агрессией. Несмотря на видимое спокойствие, герой охвачен деструктивными эмоциями, которые влияют на окружающий мир. Соприкасаясь со Ставрогиным, все вокруг подвергается разрушению: люди, охваченные страстью к нему – гибнут, а город сгорает. В конце концов герой совершает самоубийство, не выдержав накала собственных страстей. Ставрогин «сгорает» во внутреннем огне, томившим его всё это время. Этот «огонь» – духовная неукорённость.

Благодаря природному обаянию и власти над душами других, Николай Ставрогин вполне мог бы сойти за дьявола, но, к сожалению, для подобной роли он слишком слаб. Тайную сущность героя удаётся раскрыть отцу Тихону в словах из Апокалипсиса:

«И ангелу Лаодикийской церкви напиши: се глаголет Аминь, Свидетель верный и истинный, Начало создания Божия: знаю твои дела; ни холоден, ни горяч; о если бы ты был холоден или горяч! Но поелику ты тёпел, а не горяч и не холоден, то изоблюю тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты жалок, и беден, и нищ, и слеп, и наг…» (Отк. 3, 15-17)

Действительно, «тёплость» Ставрогина не что иное, как слабость и страх в принятии одной из двух сторон – «холодной» или «горячей». Духовная неукорённость не позволяет герою сделать выбор, поэтому его, словно палый лист бросает то в одну, то в другую сторону. Возможно, искреннее покаяние Николая Ставрогина могло бы исправить положение, но герой не хочет понимать, что исповедь – дело личное, а не публичное. Привычка находится в центре внимания толкает Ставрогина к написанию «Исповеди», в которой он признаётся в ужасном грехе. В дальнейшем герой намерен распространить её, совершив таким образом покаяние. Ставрогин приносит «Исповедь» отцу Тихону на рецензию и этот шаг даже близко не напоминает раскаяние.

«– Вот листки, назначенные к распространению, – проговорил он обрывающимся голосом. – Если прочтёт хоть один человек, то знайте, что я уже их не скрою, а прочтут и всё. Так решено. Я в вас… я не нуждаюсь в вас, потому что я всё решил. Но прочтите… Когда будете читать, ничего не говорите, а как прочтёте – скажите всё…» (Ставрогин).

Герой самоуверен и будто пытается доказать кому-то (прежде всего самому себе), что может опубликовать «Исповедь» и поведать о своём грехе публично. Даже приход к отцу Тихону становится для Николая Ставрогина ещё одной возможностью обратить на себя внимание.

«– Всё равно, – резко и не замечая никакой перемены, продолжал Ставрогин. – Какова бы ни была сила ваших возражений, я от моего намерения не отстану. Заметьте, что этою неловкою фразой или ловкою – думайте как хотите – я вовсе не напрашиваюсь, чтобы вы поскорее начали мне возражать и упрашивать, – заключил он, криво усмехнувшись». (Ставрогин).

В глубине души герой надеялся, что, прочитав «Исповедь», старец будет шокирован и возненавидит его, но отец Тихон повёл себя иначе. Ознакомившись с листками, он понял: ненависть может ещё больше растравить «беса» в Ставрогине, поэтому в разговоре отец Тихон старается мягко, как ребёнка, наставить героя на путь истинный.

Написав «Исповедь», Николай Ставрогин был уверен: покаявшись таким образом, совершает нечто выдающееся, но отец Тихон своими замечаниями уверяет его в обратном.

«– Пусть глядят на меня, говорите вы; ну, а вы сами как будете глядеть на них? Вы уже ждёте их злобы, чтоб ответить ещё более злобою. Иные места в вашем изложении усилены слогом; вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, чтобы только удивить читателя бесчувственностью и бесстыдством, которых в вас может и нет. С другой стороны, дурные страсти и привычки к праздности делают вас действительно бесчувственным и глупым». (отец Тихон)

«– Даже в форме самого великого покаяния сего заключается уже нечто смешное. О, не верьте тому, что не победите! – воскликнул он вдруг почти в восторге, – даже сия форма победит (указал он на листки), если только искренно примете заушение и заплевание. Всегда кончалось тем, что наипозорнейший крест становился великою славой и великою силой, если искренно было смирение подвига. Даже, может, при жизни вашей уже будете утешены!..» (отец Тихон)

В разговоре со старцем Ставрогин сознательно старается казаться хуже, чтобы «Исповедь» приобрела большую значимость, но отец Тихон видит его истинную сущность – «тёплую», слабую и ему становится по-христиански жаль своего странного посетителя:

«– Чувствую степень вашей искренности и, конечно, много виноват, что не умею подходить к людям. Я всегда в этом чувствовал великий мой недостаток, – искренне и задушевно промолвил Тихон, смотря прямо в глаза Ставрогину, – Я потому только, что мне страшно за вас, – прибавил он, – перед вами почти непроходимая бездна». (отец Тихон)

Старец изо всех сил старается спасти заблудшую душу. Он обещает Ставрогину прощение Господне даже, если он не достигнет примирения с самим собой:

«– Я вам радостную весть за сие скажу, – с умилением промолвил Тихон, – и Христос простит, если только достигнете того, что простите сами себе… О нет, нет, не верьте, я хулу сказал: если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда Он простит за намерение и страдание ваше великое… ибо нет ни слов, ни мысли в языке человеческом для выражения всех путей и поводов Агнца, «дондеже пути его въявь не откроются нам». Кто обнимет его, необъятного, кто поймёт всего, бесконечного!» (отец Тихон)

Однако, несмотря на уговоры герой остаётся не преклонён и не собирается отказываться от своего намерения. Чувство вины, за совершённое ужасное преступление, грызёт Николая Ставрогина изнутри, погружая в пучину тревожных видений. Герой не может простить преступление самому себе. В этом заключается его наказание.

«– Слушайте, отец Тихон: я хочу простить сам себе, и вот моя главная цель, вся моя цель! – сказал вдруг Ставрогин с мрачным восторгом в глазах. – Я знаю, что только тогда исчезнет видение. Вот почему я и ищу страдания безмерного, сам ищу его. Не пугайте же меня». (Ставрогин)

Отец Тихон чувствует его метания и не советует публиковать «Исповедь»:

«– Вас борет желание мученичества и жертвы собою; покорите и сие желание ваше, отложите листки и намерение ваше – и тогда уже все поборете. Всю гордость свою и беса вашего посрамите! Победителем кончите, свободы достигнете…» (отец Тихон)

Вместо публичного покаяния старец предлагает Ставрогину путь к спасению души. Он всё ещё надеется увести героя от края бездны:

«…Я знаю одного старца не здесь, но и недалеко отсюда, отшельника и схимника, и такой христианской премудрости, что нам с вами не понять того. Он послушает моих просьб. Я скажу ему о вас всё. Подите к нему в послушание, под начало его лет на пять, на семь, сколько сами найдёте потребным впоследствии. Дайте себе обет, и сею великою жертвой купи те всё, чего жаждете и даже чего не ожидаете, ибо и понять теперь не можете, что получите!» (отец Тихон)

Однако, взывания к душе только раздражают Николая Ставрогина. В действительности души у героя больше нет. Вместо неё осталась только пустота и болезненный страх обнародования листков, который Ставрогин пытается скрыть под маской брезгливости и показного цинизма:

«…Ну, так я вам даже признаюсь, что в минуты малодушия во мне уже мелькала мысль: раз заявив эти листки всенародно, спрятаться от людей в монастырь хоть на время. Но я тут же краснел за эту низость. Но чтобы постричься в монахи – это мне даже в минуту самого малодушного страха не приходило в голову». (Ставрогин)

Герой чувствует приближение конца. Он уже давно всё для себя решил, поэтому слова отца Тихона о будущем преступлении не удивляют его:

«– Я вижу… я вижу, как наяву, – воскликнул Тихон проницающим душу голосом и с выражением сильнейшей горести, – что никогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко к самому ужасному преступлению, как в сию минуту! …вы броситесь в новое преступление как в исход, чтобы только избежать обнародования листков!» (отец Тихон)

Новое преступление, действительно становится для Ставрогина единственным возможным выходом. Отринув, протянутую руку помощи, герой обрекает себя на падение в тёмную бездну. Ставрогина могла бы спасти собственная душа, внушив в подходящий момент страх смерти и отговорив его от опрометчивого шага, но, к сожалению, без души у человека может быть только одна дорога – во тьму.

«Идеальная музыка – это молчание»

(О книге Евгения Водолазкина «Брисбен»)

«Роман «Лавр» получился из моих почти тридцатилетних занятий Древней Русью. К роману «Авиатор» я прочитал большую часть мемуаров Серебряного века и революционного времени: мемуары Ходасевича, Иванова, Одоевцевой, великолепные «Дневники» Чуковского. Готовясь к роману «Брисбен», я вспоминал своё детство. Здесь читать было незачем…» – так Евгений Водолазкин прокомментировал написание своего романа. Действительно, «Брисбен», прежде всего, воспоминание.

Главный герой романа гитарист-виртуоз Глеб Яновский теряет возможность выступать из-за болезни. Вся его прежняя жизнь рушится, поэтому Глеб пытается найти новую точку опоры и новые смыслы, двигаясь в воспоминаниях прошлого, словно по тёмному коридору. Перед глазами, будто в кадре кинохроники проходят детство Яновского, его комсомольская юность и путь к музыкальному Олимпу, который так и остался непонятен. А может и не нужно его знать? Каждый самостоятельно находит свой путь к успеху. У Глеба всё сложилось случайно, но извилистых путей он тоже не миновал. Возможно, ответ на вопрос об успехе музыканта кроется в самой трактовке слова «успех». Однажды, ещё в студенческие годы, Яновский присутствовал на лекции, посвящённой значению слов. Там он услышал вот такую трактовку слова успех:

«Например, слово успех в древности имело три основных значения. Первым и самым важным было значение польза, прежде всего польза духовная. Добрые дела творились на успех людям. Вторым значением было движение вперёд, продвижение – например по службе. Наконец, третье значение слова успех передаётся современным и (родственным успеху) словом поспешность. Так, выражение встать с успехом обозначало не удачное, а поспешное вставание. Словари современного языка в слове успех выделяют по преимуществу два значения. Первое определяется как положительный результат, удачное завершение, второе – как общественное признание. Ни то, ни другое значение не связано с пользой… Используя однокоренное слово, можно сформулировать это так, что успех сопровождает того, кто успел. Какая уж тут духовная польза…». Можно сказать, что успех Глеба Яновского трактуется в романе именно в значении духовной пользы – значит он оправдан при любом раскладе и не имеет смысла искать его секрет.

В романе нет чёткой сюжетной линии – это, скорее, собранные воедино впечатления известного музыканта, которые позволяют лучше узнать его как личность. Так становится известно, что Глеб Яновский по характеру не герой. Он нигде не проявляет смелости, не бунтует против советской системы и нельзя с уверенностью сказать какой именно у него темперамент. Одни назовут такие черты «ни рыба ни мясо», а другие врождённым спокойствием, но одно можно сказать точно – Глеб обладает добротой, состраданием и редким даром восприятия музыки.

Геополитическая обстановка Яновского интересует мало, хотя он родился в Киеве, а в 2014 году оказавшись в гуще событий на Майдане, чуть не погибает от рук бойца, как обладатель русского паспорта. Глеб является полной противоположностью своему отцу Фёдору, который уверен в величии Украины и говорит только на украинском языке. В душе Яновского Россия и Украина неразделимы, поэтому он отказывается отдавать первенство одной из них.

Родители Глеба в разводе. Мать Ирина отличалась легкомысленным поведением, поэтому в основном мальчика воспитывала бабушка Антонина Павловна. Благодаря ей Глеб узнал, что такое настоящая материнская забота. Несмотря на постоянное отсутствие матери, мальчик не сердился на неё. Только однажды Глеб спросил:

«Отчего у тебя стало так много командировок, спросил однажды Глеб. Мать покраснела и не ответила. Бросила взгляд на бабушку, но та сделала вид, что ничего не заметила. Вытерла руки о передник – у неё всегда был этот спасительный жест. Когда мать ушла на работу, Глеб повторил свой вопрос бабушке. Антонина Павловна помолчала, приложила палец к губам. Тс-с, сказала она Глебу, понимаешь, ей нужен рядом надёжный человек, только где его найдёшь? А папа, спросил Глеб, – он надёжный? Папа…Бабушка вздохнула и развела руками».

Тем не менее, влияние матери не прошло для Глеба бесследно. Ирина подарила сыну мечту о Брисбене. Этот город в романе, как воплощение всего, о чём может мечтать человек – цель жизни или свет в конце туннеля. Глеб на всю жизнь запомнил рассказы матери о Брисбене и подсознательно туда стремился. Пройдут годы, и Яновский «отправит» в Брисбен, ушедших дорогих ему людей, в том числе и мать, которая так стремилась уехать в этот город.

«Глеб тогда спросил у матери, возьмёт ли она его с собой в Брисбен. Конечно, возьмёт. Мать поцеловала его в лоб. Как она может его не взять? Придёт время, и они будут жить в Брисбене».

Ещё одним человеком, благотворно повлиявшим на жизнь Глеба, стал его дед Мефодий – человек строгий, но справедливый. Он умел говорить просто о сложных вещах и нередко давал внуку ценные советы. Благодаря деду Глеб пришёл к Богу, раз и навсегда примирившись со смертью. Мефодий познакомил внука с отцом Петром, который открыл ему глаза на истинный смысл музыки и вечности:

«Музыка – это вечность, спросил Глеб. Отец Пётр покачал головой: музыка – это не вечность. Но она напоминает о вечности – глубокая музыка. Что же такое вечность, спросил Глеб. Это отсутствие времени, предположил Мефодий, а значит отсутствие смерти. В конечном счёте это Бог, сказал отец Пётр, – Тот, Кого ты ищешь».

Именно Мефодий озвучивает самые ценные мысли романа: о развитии, будущем и времени. Последний разговор деда и внука, словно подводит черту под предыдущими событиями, будто всё это время Глеб жил только лишь для того, чтобы услышать эти слова:

«Мефодий (перейдя на русский): ты исходишь из того, что по ковру можно двигаться вперёд. Но это не так. Развитие – это разворачивание чего-то свитого. Этого самого ковра. Вот он кончился, ты стоишь и смотришь вперёд. А за спиной у тебя тканые узоры – ходи по ним сколько хочешь. Глеб: так ведь идти в этом случае можно только назад, из сегодня во вчера. Какой в этом движении смысл? Мефодий: с точки зрения вечности нет ни времени, ни направления. Так, что жизнь – это не момент настоящего, а все прожитые тобой моменты. Глеб: ты говоришь о настоящем и прошлом, но молчишь о будущем – так, будто его нет. Мефодий: а его действительно нет». 

Слова Мефодия о будущем наполняют роман новым смыслом:

«Будущее – это свалка фантазий. Или – ещё хуже – утопий: для их воплощения жертвуют настоящим. Всё нежизнеспособное отправляют в будущее. Глеб: но человеку свойственно стремиться в будущее. Мефодий: лучше бы этот человек стремился в настоящее».

Город Брисбен в романе как раз и является этой «свалкой фантазий», символизируя будущее, которое никогда не наступит. После разговора с Мефодием Глеб понимает всю бессмысленность мечтаний и отказывается от них в пользу настоящего, в котором у него есть любимая женщина Катя. Это его настоящее, пусть не такое красочное как хотелось бы, но во всяком случае, оно не развеется, как дым при любом случайном порыве ветра.

В настоящем Глеба помимо Кати присутствует ещё и Вера, талантливая пианистка и дочь его первой любви. Девушка невероятно близка Яновскому в плане восприятия музыки и вскоре он привязывается к ней и начинает воспринимать, как собственную дочь. Единственное, что омрачает радость Яновского от новообретённой родственной души – болезнь Веры.

Однажды Вера пишет песню и Глеб, послушав её, решает устроить совместный концерт. Яновский сам неизлечимо болен, и концерт для него возможность вернуться на сцену в качестве певца (из-за болезни на гитаре он играть больше не может), а для девушки шанс показать себя всему миру. Постепенно состояние Веры ухудшается, но несмотря на запреты врачей, концерт не отменяют. Глеб надеется на чудо, а девушка живёт мыслями о предстоящем выступлении.

Концерт проходит с оглушительным успехом. Именно на выступлении с Верой Яновский впервые наблюдает, какой сокрушительной силой может обладать музыка.

«Перед Верой – бушующий океан. На зал обрушивается волна за волной, и от ударов (барабаны) сотрясаются ряды кресел, и пена на гребнях волн (тарелки) повергает зрителей в трепет».

«Верин рояль и мой голос – как две стрелы одной ослепительной молнии. Кто-то в зале вскрикивает».

«В покорённых мной залах я разбрасывал, бывало, снопы искр, по электрической части я был большим умельцем, но молнии с небес не сводил прежде никогда».

Чудо, на которое так надеялся Глеб не произошло. Несмотря на все усилия врачей, Вера умерла во время операции по пересадки печени. Сообщая о её смерти матери, Яновский соврал: Вера вышла замуж и уехала в Брисбен. Анна, мать девушки, была психически нестабильна, и правда могла ухудшить её состояние. На самом деле, слова Глеба нельзя в полной мере назвать ложью. Где-то в глубине души, он наверняка надеялся, что всё так и произошло – Вера, в одночасье ставшая знаменитой, просто уехала в Брисбен и будет там счастлива.

После смерти девушки семья Яновских теряет интерес к происходящему вокруг и обрывает связи с внешним миром. Своё уединение они прерывают лишь однажды ради благотворительного концерта в Альберт-холле, в котором планировалось выступление Глеба и Веры. Но в назначенное время, стоя перед многотысячным залом, Яновский не может выдавить из себя ни звука. Болезнь за последнее время вошла в полную силу и поразила его голосовые связки.

Этот концерт для Глеба действительно стал последним, а молчание подвело решающую черту в его творчестве.

«Идеальная музыка – это молчание…» – сказал дирижировавший Яновскому Санторини, и с этим нельзя не согласиться.