Олег Владимирович Ефимов – поэт, критик. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького и Свято-Тихоновский православный богословский институт. Член Союза писателей России. В 2005–2012 гг. работал ответственным секретарем Всемирного Русского Народного Собора. Живет в Москве.
Лермонтов. Притча о блудном Парусе
.png)
«Я нижеподписавшийся обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом и перед Святым его Евангелием Честным и Животворящим Крестом в том, что по делу, по которому я ныне во свидетельство призван и спрашиваем буду имея показать самую сущую правду, не наровя ни в какую сторону, ни для дружбы, вражды и корысти ниже страха ради сильных лиц, а так как перед Богом и судом Его страшным в том ответ дать могу. В чем, да поможет мне Господь Бог душевно и телесно в сем и будущем веке. В заключении же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь!» (судебная клятва в дореволюционной России, образец ответственности за слово.)
Достаточно написано о творчестве двадцати семи летнего поручика…и все же внимательно ли прочитан и оценен Лермонтов? Творчество Михаила Лермонтова магнетически притягивает читателей и исследователей в разные исторические периоды и эпохи, особенно в годы перемен, а смены властей и идеологий за 181 год со дня упокоения поэта было немало, разные грани творчества Лермонтова, его идеи порой гипертрофировались, почти выпячивались в годы великих переломов…
Попытки демонизировать, оторвать автора от Бога, приписать ему богоборчество, предпринимались и в дореволюционный период, а уж в советскую эпоху из Лермонтовского «Паруса» и вовсе старались сделать Горьковский «Буревестник»! «Пусть сильнее грянет буря…» революций и народного гнева… Богоборец… Революционер… Титан… Глыбища… Матерый человечище… Лермонтов – борец с царским режимом…Конечно в знаменитой Лермонтовской энциклопедии мы обнаружим исследования религиозных мотивов творчества Михаила Юрьевича, попытки посмотреть на поэта и писателя, как на православного автора, дореволюционные исследователи вольны были говорить о божественном и о безбожном, но…почти общим местом становится отождествление Лермонтова с Печориным, автора с героем – вопреки самому Лермонтову, его предисловию; навязывание байронизма, от которого он «давно отделался стихами» и прочего демоно-сатанизма, а в революционную эпоху почти марксист, почти «их», только вот с родословной «подкачал», не из разночинцев – из дворян!
«Пришел вонючий разночинец. Пришел со своею ненавистью, пришел со своею завистью, пришел со своею грязью… и разрушил дворянскую культуру…» – достаточно известное эмоциональное высказывание В. В. Розанова, но так созвучное моим сердечным мыслям о ХIХ веке.
«Он знал тайну выхода из природы – в Бога, из «стихий» – к небу… этот «27-летний» юноша имел ключ той «гармонии», о которой вечно и смутно говорил Достоевский…» (В.В. Розанов).
Разных последователей выводили из Лермонтова разные авторы, разные образы видели, кто-то находил предчувствие поминаемого уже «Буревестника», а В.В. Розанов находил тайны путей к Богу, евангельские прототипы.
Сегодня, как никогда, есть потребность, мучительная, словно у больного, до свежего воздуха и целебных лекарств, потребность в возвращении к истокам, литература, как живой организм, развивалась, нередко непреодолимо деградируя, вот прямо по Фрейду, от божественного откровения до сублимирования на бумаге, от вдохновения, озарения до подмены их комплексами неполноценности.
А у него, у Лермонтова, сказано обо всем лучше, яснее, чище, а комплексов каждому довольно собственных. Потому что в литературе сегодня ищут единомыслия, почти собутылья, ублажая собственную гордыню, а надобно искать там врача и отрезвляющую пощечину.
Начнем с рождения поэта, с наречения именем, в эпоху жизни Лермонтова имя и именины значили много больше, чем сегодня. В ночь со 2 на 3 октября (с 15 на 16 октября нового стиля) в Москве близ Красных ворот в 1814 году родился М.Ю. Лермонтов. Здесь же, в церкви Трех Святителей принял младенец Святое Крещение и наречен был именем – Михаил (в переводе с древн. еврейск. «Кто как Бог?»). Данное мальчику имя пророчески определит дальнейшую судьбу будущего поэта. Михаил архистратиг – возглавивший всех верных Богу ангелов в борьбе с отпавшими от Него и ставшими демонами при сотворении духовного мира – образец верности Богу и крепости Веры.
Нет у нас больше ни Красных Ворот, нет даже станции метро «Лермонтовская». Одним из абсурдных, порою до преступного, деяний перестройки стало переименование станции на месте, исторически связанном с рождением поэта, на «Красные Ворота». Почему-то метро «Пушкинская» не назвали «Страстной», по названию Страстного монастыря, от которого остались лишь старые фотографии. На Пушкина – рука не поднялась.
Именно с Москвой соединены детские годы Михаила Лермонтова, ранняя юность, Лермонтов – москвич! На Молчановке, рядом с Арбатской площадью, где сегодня дом-музей поэта, проживал он с бабушкой, обучался в благородном университетском пансионе под опекунством Александра Зиновьевича Зиновьева, сыгравшего важную роль в его жизни, в дальнейшем он поступает в Московский университет. В пансионе, в рукописном школьном журнале «Утренняя заря» помещает поэт свои первые стихи, обучается русскому языку и словесности у выдающегося литератора Алексея Федоровича Мерзлякова.
Общеизвестно сегодня так же и то, что старейший род Лермонтовых, берет начало от шотландских предков – Лермонт -тов, в 1613 представитель рода, пришел на костромскую землю, на службу к русскому Царю. Лермонты обрусели, приняли православие, на их родовом гербе девиз – «SORS MEA JESUS», что в переводе означает «Жребий мой Иисус» или «Судьба моя Иисус». Немного дворянских родов России имеют девизом рода – следовать за Христом! Мог ли Лермонтов не придавать этому серьёзного значения – я полагаю, не мог. С детства ему знакомо было чувство родовой гордости и ответственности дворянина перед памятью предков, перед судом вечности.
С Москвой и подмосковными усадьбами Середниково (принадлежавшей брату бабушки) и Большаково (имение Сушковой) связаны самые светлые воспоминания: первое в жизни паломничество в Новоиерусалимский монастырь – к могиле патриарха Никона, далее в Троице-Сергиеву Лавру к мощам святого Сергия Радонежского. Не каждому из живущих сегодня в России довелось приложиться к святым мощам Сергия – Лермонтов был там, целовал их, оставил дневниковые записи о паломничестве.
«Оставленная пустынь предо мной
Белеется вечернюю порой;
Последний луч на ней ещё горит,
Но колокол растреснувший молчит.
Его, бывало, заунывный глас
Звал братью к всенощной в сей мирный час.»
(В Воскресенске, в стенах монастыря 1830 г.) т. 1 собр. Висковатого, стр. 102.
«Предо мной готическое здание
Стоит, как тень былых годов,
При нем теснится чувствование
К нам в грудь того, чему нет слов,
Что выше теплого участия,
Святей любви, спокойней счастья»
(Там же, в монастыре)
О том, что возникло в душе шестнадцатилетнего юноши там, в святых стенах монастыря мы можем судить лишь по стихам и малочисленным записям, возможно, там впервые возникли мысли о тленности всего земного, мысли о вечности, об истинном богатстве, о Вере, о Святости. Любовь, пронесенная через всю жизнь к Вареньке Лопухиной, любовь, не принесшая счастья, а лишь душевную боль – и это все в Москве.
Первая юношеская любовь и томление плоти, раздвоенность между Небом и Землей, между вечным и плотским, уходящим, поиски утешения в слушании церковных служб: зажженные свечи, лампады, чтение Евангелия, толкование Евангельских притч – это должно было запомниться, навечно врезаться в поэтическую память.
В Москве, на Молчановке он много думает об истории своего рода. Отец – отечество, отец земной и Отец небесный – Отче наш. И все мы блудные дети. Близка и жива в памяти старших декабрьская трагедия, бунт декабристов 1825 год… А в 1832 году – страшная московская холера, отчислен из университета, умер отец... «И пришла буря, и прошла буря; и океан замерз, но замерз с поднятыми волнами; храня театральный вид движения и беспокойства, но на самом деле мертвее, чем когда-нибудь..., тайное сознание, что я кончу жизнь ничтожным человеком, меня мучит» (Письмо к Софье Алексеевне Бахметьевой, июль 1832 года, собрание сочинений Лермонтова под редакцией П.А. Висковатова).
И квартира его у Синего моста на Мойке, на той же Мойке (ангел Пушкина, словно всегда рядом). Как все не нравится, каким чужим, холодным мертвым кажется город. Все валится из рук, читать не хочется, душа цепенеет. Прямые улицы, много камня и нет зелени. «...Увы, как скучен этот город с своим туманом и водой!..» Именно оттого так охотно пишет он в Москву письма, тянется – ведь душой и сердцем он там. Идут ли в какое сравнение с описанием Петербурга эти строки:
«Москва, Москва: люблю тебя, как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный».
В сентябрьском письме к М.А. Лопухиной от 1832 года он пишет: «Москва моя родина и всегда ею останется. Там я родился, там много страдал, и там же был слишком счастлив! – лучше бы этих трех вещей не было, но что делать!».
Нет, здесь, в Петербурге особенно, он чувствует себя именно блудным сыном... Именно в этом письме к Лопухиной и появляется впервые его, Лермонтовская притча о блудном сыне, блудном парусе...
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..
Играют волны – ветер свищет,
И мачта гнется и скрыпит...
Увы! Он счастия не ищет
И не от счастия бежит!
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой...
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
А ведь с образом паруса, корабля, так близкого Лермонтову, связана основная, общая для большинства его произведений, тема – образ ищущей, мятущейся души, образ блудного сына, забывшего о Небесном Отце – один из главных образов русской литературы.
М.Ю. Лермонтов, не первый и не последний в писательском строю, душевно и духовно опирается на евангельскую притчу о Блудном сыне. Образованному дворянину, конечно, был известен и шедевр Рембрандта Хармеса ван Рейна «Возвращение блудного сына», созданный художником незадолго до смерти живописца в 1669 году, ставший духовным завещанием и сегодня побуждающим к раздумьям: и художников, и философов, и богословов, и литераторов… Мне видится, я уверен, что размышляя о своей жизни, о болезненной для поэта теме отца и сына, о превратностях судьбы – не воспевает автор, а оплакивает демоническую одержимость Паруса, гонимого неизвестно куда, а главное зачем? Защищать свободу, равенство, братство, – все чего нет, и не может быть в Царстве Земном, где нет счастья, «но есть покой и воля» (памятуя любимого им А.С. Пушкина).
Солнечная «струя светлей лазури», творчество как спасение. Блудный Парус, лишенный великой благодати Любви, ищущий в чужом краю, «в стране далекой» что-то, нечто, нечто неопределенное. С большой определенностью можно сказать о том, что потеряно «в краю родном». В самом себе, прежде всего, искажены – Образ и Подобие Божие, то, что отличает человека от всех других Божьих тварей, – его бессмертная душа.
Но стихотворение не окончено, Лермонтов не готовил его к публикации в таком виде, в известном письме к Лопухиной стихотворение представлено, как набросок, в конце которого стоят точки, оно не завершено. Есть начало истории о Парусе, есть его эмоциональное, душевное состояние, есть путь, вернее беспутье… Но нет конца пути. Куда придет? Вернется ли к Отцу? Буря, непогода сменяется покойной солнечной тишиной. Перемена жизненных обстоятельств очевидна. Есть надежда на Милость Божию. Провидение, дарующее вновь родную тихую гавань. Мне видится, что именно об этом должно было быть в финале, о возвращении блудного сына.
Другой Великий дар – свобода Воли, свободный выбор. Гордыня – вот откуда страсти, вот где корень и начало зла. Неправильное волеизъявление, грехопадение человека и еще раньше падение любимого высшего ангела, «венца творения» – Денницы, ставшего сатаной, именно в результате неверного употребления этого дара, искажения великого замысла Божия о мироздании и человеке. Вот отчего «он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!» Покой и счастье в любви, ибо Любовь есть Бог, Бог есть любовь. Любовь к Богу, не выдержавшая испытаний в начале мироздания из – за гордыни Денницы, и конец мироздания Апокалипсис – время, когда любви почти не останется, из-за гордыни рода человеческого. Лермонтовский «Парус» – прекрасное, но незавершенное воплощение в стихотворении образа Блудного сына из Евангелия.
Практически первым выдающимся христианским мыслителем, поставившим себе задачей – воцерковить античную философию, осветить Светом Евангелия и Рождества Христова свод существующих знаний о мире – от сотворения его до конца Света был Ориген, представитель александрийского богословия начала 3 века Р.Х. Он в числе первых в русле христианского богословия поставил вопросы: о происхождении зла в мироздании, о судьбе падших духов после Страшного суда, о тайне происхождения человеческой души. Его собственная судьба трагична – он заглянул туда, куда смертному запрещено, преступил грань разрешенного. Многие высказывания, его частные богословские умозаключения, явившиеся результатом собственной логики и личного озарения, неподкрепленные доказательствами из Священного Писания – главного источника Божественного Откровения, после смерти Оригена были извращены еретическими последователями, использующими труды философа против чистоты учения Церкви. Почти через 300 лет после смерти Оригена, на Пятом Вселенском Соборе он был осужден, а его творения подлежали уничтожению.
Но и сегодня эти таинственные вопросы в христианском богословии не разработаны до конца. Тайна осталась тайной. Священное писание лишь приоткрывает завесу, Господь посылает знания во благо. Знания о просхождении души и о судьбе злых духов в конце Света не суть необходимы для православного христианина; его больше должны заботить вопросы личного спасения души, её посмертной судьбы, собственный ответ на Страшном Суде.
Но – почему люди так несчастны? Можно ли выправить последствия великой Вселенской трагедии отпадения от Бога части духовного мира, ставшей причиной возникновения зла и всех последующих мучений Человека на Земле? Эти вопросы не мог обойти своим вниманием Ориген, это мучило и не давало покоя всю жизнь М.Ю. Лермонтову. Лермонтов первый в русской литературе заговорил о зле, как философ и как художник. Труды Оригена, без сомнения, были известны образованному кругу дворянской молодёжи. Современники могли читать их в полном немецком переводе Шнитцлера, Берлин 1835 год, в раннем полном французском переводе 1733 года Делярю, Париж; изучались фрагментами в русских переводах по истории богословской мысли, патрологии.
Ориген считал, что человеческие души существуют до рождения, вселяются в родившуюся плоть, имеют общую природу с миром духов. Более того и есть духи, посланные на Землю в человеческое бытие на совершенствование и исправление природы, на улучшение во благо в будущем.
«Те существа, которые ниспали из состояния первоначального блаженства, но при этом пали не неисцельно, пользуясь помощью и исправляясь под влиянием спасительных наставлений и учения могут возвратиться и быть восстановленными в состояние своего блаженства. Из этих-то существ – по-моему мнению, насколько я могу понимать, – и состоит этот настоящий чин рода человеческого, который в будущем веке или в последующих веках, когда по словам Исайи, будет новое Небо и новая Земля, конечно будет восстановлен в то единство, какое обещает Господь Иисус...» (Ориген «О началах» книга 1 гл.6).
Вот откуда у Лермонтова, как бы подслушанные в прошлой жизни «песни небес», которые не заменят «скучные песни земли», вот откуда память о небывшем прошлом, отмеченная многими исследованиями его творчества.
Мысль об Оригене появляется лишь у Мережковского, да и то вскользь. А ведь сопоставление поэтических идей Лермонтова и учения трагического богослова 3 века многое прояснила бы. Ориген говорит об искуплении Христом Спасителем всего тварного мира: в том числе и об искуплении вины падших духов, предполагает о возвращении блудных демонов к Небесному Отцу. Но Лермонтов, будучи истинно православным, не может до конца принять Оригенов финал: сердце принимает, всепрощающая «любовь, которая все покрывает», но Дух против. Он не смеет идти против Церкви, потому, что даже если истина вне Христа, то он со Христом, а не с истиной. «Жребий мой – Иисус».
Михаил Юрьевич, как известно, оставляет Демона без покаяния, мучительно ищет выхода и не находит. В этом уникальность трагедии Демона, как героя русской литературы, космический трагизм поэмы Лермонтова – в невозможности покаяния для Демона, невозможности Любви для него, безысходности не человеческой, но вселенской. Блудный Демон никогда не сможет вернуться к Небесному Отцу.
Обратимся к авторским текстам – лучшим свидетельствам идей поэта.
«Нет! не могу в пустыне доле
Однообразно дни влачить;
Я волен – но душа в неволе:
Ей должно цепи раздробить...» – обращается к Аде Зораим в поэме «Ангел смерти».
Одержимая, томимая бесом Тамара открывается отцу:
«Меня терзает дух лукавый
Неотразимою мечтой;
Я гибну, сжалься надо мной!
Отдай в священную обитель...»
... «Но и в монашеской одежде»,
... «Все беззаконною мечтой
В ней сердце билося...»
«Манил и звал он... но – куда?..»
«Как парус над бездною морской» является ангел в «Песне монахини», которую напевает Тамара с лютней в руках. «Окован сладостной игрою, стоял злой дух». Отпавший от Отца небесного, лишенный дара Любви, полагает, что возможна любовь вне Отца, без Него. Уверен, что он любит, что это любовь.
«...Любить он может, может,
И в самом деле любит он.»
Мечта Тамары «беззаконная», «неотразимая», «манящая».
«...Демон огненным дыханьем
Тамары душу запятнал,
И Божий мир своим блистаньем
Восторга в ней не пробуждал.
Страсть безотчетная как тенью
жизнь осенила перед ней;
И стало все предлог мученью,
И утра луч и мрак ночей.»
И далее, почти как пушкинская Татьяна:
«Подушка жжет, ей душно, страшно,
И вся, вскочив, дрожит она.»
Но нет, это не простое томление плоти, «людей минутная любовь», а томление духа, борьба за душу – невидимая брань. От борьбы, невидимой брани за спасение души каждого путь ко спасению единой державы Российской.
Тамара – Россия?! В известном поэтическом пророчестве поэта поединок состоялся, и настал «России черный год, когда царей корона упадет...» в революционные годы 20 века Россия уже – «Русь моя, жена моя до боли» у Александра Блока.
«Она моя, – сказал он грозно, –
Оставь ее, она моя;
Отныне жить нельзя нам розно,
И ей, как мне, ты не судья.
На сердце, полное гордыни,
Я наложил печать мою:
Здесь больше нет твоей святыни,
Здесь я владею и люблю!..»
Господь попускает злу свершиться, не посягает на дарованную свободу воли. И что же. Тамара любит того, кого любить невозможно. Не потому, что нельзя, а по причине несуществования его в мироздании самостоятельно. Самостоятельное, абсолютное зло не существует. Абсолютизация зла есть не что иное, как манихейская ересь. Зло существует лишь относительно Добра, зло – искажение Добра, пародия, гротеск. Абсолютно только Добро – Господь.
Но как велик соблазн, сама идея – наделить хоть на миг любовью того, кто лишен этого дара, и полюбить, тем самым вымолить его прощение, восстановить поврежденное мироздание. Именно это и хотел показать Лермонтов в искушении монахини, инокини (в поздней редакции – Тамары). Как и в Евангельском искушении Христа в пустыни сатаною, на сороковой день, почерк Демона узнаваем. «Все это дам Тебе, если падши поклонишься мне» – «показывает Ему все царства мира и славу их». (от Матфея 4-8,9)
«Я неизменен и велик»... «И будешь ты царицей мира», – соблазняет Тамару Демон. Безутешная мучительная попытка вернуть блудного сына, отпавшего от Творца, сына к Отцу – через любовь, попытка примирения с небом, неудавшаяся, что тем более подтверждает отсутствие противоречий с православной догматикой и богословием, а напротив, является красноречивым подтверждением, поэтическим свидетельством автора о том, что есть духовное, через душевное – прельщение, завораживание. Об опасности увлечения, очарования бесплотными образами, отвлеченными понятиями, о гибельности прельщения до смутной любви, до обожания, до эротического чувства. Связь демонического и эротического, об «эросе невозможного». Полюбить, отдать Божественный дар и жизнь «тому» – «кого» нет. «Чего» нет. Пустоте. Мнимости.
Вся трагедия будущей революции, октябрьского переворота – в «Демоне». Поцелуй Тамары Демоном – как залп октябрьской Авроры, больше и раньше… как укус Евой запретного плода и трагическое повреждение мироздания…
Но лукавый не дремлет... Слишком хороша, слишком удалась Лермонтову сцена обольщения. Демон получился очень живым, то, что не должно быть осязаемо, телесно, получает плоть, начинает существовать в сознании, как бы помимо авторской воли. Прекрасный пример тому иллюстрация Врубеля к «Демону». (Демон, погубивший Врубеля). Лермонтов понимает соблазн своей поэмы. Поэма многократно переделывается, фактически до самой смерти, бракуется автором, общеизвестны разные редакции поэмы, поэма получает дальнейшее продолжение, например, в «Сказке для детей», также не законченной.
Демон на Кавказе, Лермонтов и Кавказ, Печорин на Кавказе... Герой нашего времени или анамнез поколения, блудного поколения. Еще слишком жива в памяти великая декабрьская трагедия, 1825 год, «Медный всадник», мятежная Сенатская площадь, несчастное поколение, для Лермонтова – старших братьев. И вот они, его сверстники, поколение младшее, «скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха», «неспособное более к великим жертвам», равнодушно переходящее «от сомнения к сомнению», «к добру и злу постыдно равнодушных». А если и гложет, томит душу, то именно томит, томленье «от сомнения к сомнению» – именно. Совершенно не могущее родить, болезненное, неосвященное желание, демоническое, бесплодное…
Общеизвестно, что до 1837 года, до первой ссылки поэта «Демон» был практически написан и выверен, картины Кавказа появляются в поздней редакции, поэтому есть все основания связывать образы поэмы с Петербургом, в нем искать причины, побудившие написание «Демона».
Петербург – город, изгнавший поэта, принесший столько страданий, город декабрьского мятежа, город, убивший Пушкина, город холода и смерти. До сих пор это никогда не было отмечено исследователями «Демона», всех гипнотизируют вставки с декоративными кавказскими сценами… А ведь у Лермонтова есть прямые указания в поэме на Петербург и мысли о Петербурге.
Словосочетание «береговой гранит» после пушкинского «Медного всадника» навечно вошло в язык литературы, как знак-символ Петербурга – береговой гранит Невы; бушующие волны – символ мятежа, бунта. Александровская колонна, увенчанная ангелом с крестом, благословляющим город, торжественно открыта при параде гвардейских полков 30 августа 1834 года. Она становится вторым символом города, но символом-антиподом «Медного» истукана. Образы, оставленные в литературное наследство пушкинским вызовом «Медному»: «Ужо тебе...», – полностью завершены последующим поколением писателей от Федора Достоевского до Андрея Белого и Александра Блока. Город, построенный на костях, город призраков, наводнений, страшного пожара Зимнего дворца 17 декабря 1837 года – тема проклятия городу, Суда и Возмездия не могла не волновать и Михаила Лермонтова.
Возмездие Петербургу – тема неразработанная до конца поэтом, но появляющаяся в виде рисунка, который Лермонтов не раз набрасывал, «любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого подымалась оконечность Александровской колонны с венчающим её ангелом». (В.А. Соллогуб «Из воспоминаний»).
И в финале «Демона» Александрийский столп – узнаваем, на фоне волн, стремящихся «объять береговой гранит». Иначе откуда «море пенится» и «береговой гранит» на Кавказе – у Куры, у Арагвы? Арагва и Кура – море?!
«И море пенится и злится,
И сильно плещет и шумит,
Когда волнами устремится
Обнять береговой гранит».
«Теснится у волны волна,
И слышен ропот их мятежный,
И удаляются толпой,
Другим предоставляя бой».
И кажется нет конца человеческим безумствам... Россия – полигон, поле брани, на котором часто решается судьба всего Мира, устанавливается покой и равновесие до нового нашествия, и так до скончания века сего... (вот и сегодня в 2022 году, Россия снова спасает мир). Москва – третий Рим, четвертому не бывать. Но на все «Да будет Воля Твоя».
Россия – Тамара! Жалеющая, всегда открытая чужой боли, совестливая, не раздумывая просящему дающая. Россия соблазненная и брошенная, но возрождающаяся и вечно воскресающая, при условии, что она со Христом!
«И время, общий разрушитель,
Смывало постепенно след
Высоких стен; И храм священный
Стал жертва бури и дождей.
Из двери в дверь во мгле ночей
Блуждает ветр освобожденный
Внутри, на ликах расписных
И на окладах золотых,
Большой паук, пустынник новый,
Кладет сетей своих оковы.»
Будущие поруганные церкви, оскверненные коммунизмом алтари 1930–40–60-х годов.
«Что может падать, то упало,
Что мрет, то умерло давно,
Что живо, то бессмертно стало;»
«Ветер освобожденный» – метель грядущей революции. «Двенадцать» А. Блока. Россия. «Русь моя, жена моя» открыто называется, нарекается женой у Блока, скрытые тайные мысли о России Лермонтова – воплощаются.
И кто этот паук, пауки, плетущие свои сети? Невольно припомнишь, как часто сегодня слова-смыслы – «сети», «новый мировой порядок» и «мировая закулиса» – звучат в СМИ и политической повестке… «Пустынник новый» вместо прежних Святых Отцов-пустынников. Новые цели, новые идеалы – прежние старые миражи. Но как ни трагичны страницы поэмы, все же «что живо, то бессмертно стало». Лермонтов верует в победу и торжество высшей справедливости, благовествует о спасении и будущем милосердном прощении прегрешений.
Тамара любила, ничего не оставляя себе. Тамара – жертва, Россия – жертва, но неизменно воскресающая, любящая и святая! Образ России воительницы – многократно воплощенный в истории живописи, скульптуры и патриотического плаката.
«Ценой жестокой искупила
Она сомнения свои...»
«Час суда теперь настал –
И благо Божие решенье!»
«И была буря, и прошла буря...» Тихо на дворцовой площади. Там в вышине, на вершине Александровской колонны «Ангел мирный» «слезы молча утирал», (нельзя не припомнить о лице Ангела на вершине колонны, отлитого с маски государя Александра).
«Все было тихо. Взор унылый
На небо поднял ангел милый,
И с непонятною тоской
За душу грешницы младой
Творцу молился он.»
«Отступившия от православной веры и погибельными ересьми ослепленныя светом Твоего познания просвети и Святей Твоей Апостольстей Соборней Церкви причти», (из молитвы о живых).
«...И мнилось,
Природа вместе с ним молилась.»
Печорин – Демон – Парус – Блудный сын. Конечно же, чувства и черты самого поэта присутствуют, отражены в этих образах, но совершенно неверно, глупо отождествлять их с Михаилом Юрьевичем. Нет! Например, Кавказ для Лермонтова совершенно иной, чем для Демона, его героя.
«Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое, вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю об вас да об небе. Престолы природы, с которых, как дым, улетают громовые тучи, кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!» (М.Ю. Лермонтов)
Вот что для него Кавказ! И вот, что он для Демона:
«И дик и чуден был вокруг
Весь Божий мир; но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье Бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.»
Ничего...
«В груди изгнанника бесплодной
Ни новых чувств, ни новых сил;
И все, что пред собой он видел,
Он презирал иль ненавидел.»
Сама дата рождения Михаила Юрьевича напоминала ему о существовании в жизни православного христианина, в его собственной жизни – «теплой Заступницы мира холодного», Пресвятой Богородицы. Лермонтов родился, как известно, через день после праздника Покрова Пресвятой Богородицы, отмечаемого 14 октября (н. ст.). Рождение младенца свыше освящено и покрыто было Ее честным Омофором.
Выдающийся православный мыслитель, славянофил Константин Леонтьев в своих паломнических письмах с монастырского острова Афон писал: «Я очень люблю отыскивать у наших светских поэтов православные христианские мотивы. У Кольцова, у Пушкина их много, но у Лермонтова – больше всех. Стихотворения: «Молитва», «Ребёнку», «Ветка Палестины», некоторые места «Купца Калашникова» и самого «Демона» – могут выдержать самую строгую православную критику».
Другой художник русского слова, чуткий историк В.О. Ключевский откликнулся в 1891 году на пятидесятилетие со дня смерти Лермонтова замечательной статьей «Грусть». «Поэзия Лермонтова, на последней ступени своего развития близко подошла к национально-религиозному настроению. Его грусть становилась художественным выражением того стиха молитвы, который служит формулой русского религиозного настроения: Да будет Воля Твоя. Никакой христианский народ своим бытом, всею своею историей не прочувствовал этого стиха так глубоко, как русский, и не один русский поэт доселе не был так способен глубоко проникнуться этим народным чувством и дать ему художественное выражение – как Лермонтов». (Памятуя вышесказанное, Розановское о разночинцах, заметим – Василий Осипович Ключевский, сын священника, выдающийся сын России, замечательное исключение из вывода В.В. Розанова).
Приведенные цитаты помещены не с целью защиты православности литературных трудов поэта, Михаил Юрьевич не нуждается в защите. Куда как красноречиво говорят сами за себя его стихи. «Я Матерь Божия, ныне с молитвою», «В минуту жизни трудную, когда на сердце грусть / одну молитву чудную твержу я наизусть» – авторское откровение об Иисусовой молитве; стихотворение «Когда волнуется желтеющая нива».
Если для Демона покаяние невозможно, как и для всех отпавших ангелов, злых духов – по причине полной утраты великого дара Любви, то возможно оно для поэта и православного раба Божьего Михаила.
Последнюю в своей жизни Пасху встречает он в Петербурге, в последний свой приезд, возможно, вместе с бабушкой. В исповедальной книге они записаны недалеко друг от друга.
Исповедальная роспись города Санкт-Петербурга Церкви Святого Великомученика и Целителя Пантелеимона, о бывших и не бывших у Исповеди и Святого Причастия в 1841 году:
«№ 268. Тенгинского пехотного полка Поручик Мих. Юрьев. Лермонтов (26 лет).
№ 324. Гвардии Поручица вдова Елисавета Алексеевна Арсеньева (65 лет).
№ 369. Артиллерийского училища Прапорщик Иаким Павлович Шан Гирей (21 год)» (ЛГИА ф.18, оп. V1050)
Михаил Юрьевич исповедуется и причащается Святых Христовых Тайн – предчувствует скорую гибель. Дорога на Кавказ прошла через любимую Москву: Господь дарует поэту возможность последний раз посмотреть на столицу, посетить дорогих друзей. И, кажется, что все еще наладится, забыты петербургские печали, темные предчувствия. «Я от здешнего воздуха потолстел в 2 дня», – пишет он бабушке (т.5 стр. 433 собр. Висковатого). «Решительно Петербург мне вреден». Михаил Юрьевич проводит время у Розена, Анненковых, у Мамоновой, Лопухиных, видится со Столыпиными, гуляет в кругу молодежи в ресторане. Но возвращение на Кавказ – неизбежно, гражданского костюма надеть так и не придется...
В отличие от Пушкина крест военного не минул Лермонтова. Он убивал, видел кровь, лично участвовал в рукопашных схватках, поражал окружающих мужеством, но, убивая, всегда сознавал, что делает. Часами гарцуя на своем великолепном скакуне, приводя в восторг друзей перворазрядной джигитовкой, он все же тяготился воинской службой, вернее не службой, а воинской повинностью. Воинский долг, а затем приказ, и далее честь мундира, и только в конце этого ряда – он сам, Михаил Лермонтов. Он просит отставки, пишет об этом в многочисленных письмах к близким, мечтает о полноценной работе, особенно в те роковые последние два года жизни.
И все же опять как много общего... Та же Черная речка, тоже француз, те же интриги... Дуэль Лермонтова с Барантом на той же зимней Черной речке, и из-за кого? За него дважды на Кавказ, за него дуэль с Барантом. За простое, любимое с детства имя – Пушкин.
За ту самую знаменитую приписку о надменных потомках «жадною толпой стоящих у трона». И потому что второй – после него, поэтому нельзя не «в лоб». Пушкин своей смертью слишком расставил все точки над «i»... Осталось в «лоб». И потому, что военная выправка.
В июле 1824 года, перед переводом его из Одесской ссылки в Михайловскую, Пушкин в своей, так называемой, «масонской тетради» (название которой дано по гравировке буквы «О» на переплете тетрадей, подаренных приятелем, казначеем ложи «Овидий», распущенной в Кишиневе в 1822 году), записал стихотворение, прощание с морем, стихотворение, хорошо известное читателям поэта.
Узник, не зная еще плодов своей будущей Михайловской «пустыни», обращает взор свой на море, как олицетворение «свободной стихии».
«Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь воды голубые
И блещешь гордою красой».
* * * * * * * *
Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользит отважно средь зыбей:
Не ты взыграл, неодолимый, –
И стая тонет кораблей.»
Далее в стихотворении образ паруса преображается в поэтических ассоциациях, мысль поэта выстраивает цепь символов. Парус – стихия – спасительный остров. Корабль, даровавший уединение, успокоение великим личностям... (ну как тут не вспомнить Наполеона и остров святой Елены) Наполеон, умерший в 1821 году – тиран? Вольнодумец? Или все же гений и злодейство – несовместимы. Гений и убийство, кровь…
Зыбкость, неустойчивость душевного состояния, незавершенность творческого поэтического мировоззрения Пушкина в этот период жизни, ответит поэту на эти вопросы – алмазная Болдинская осень, будущее...
Двадцать пять лет Пушкину в период написания стихотворения. Но какая разница с Лермонтовым. Нерешенность, туманность дальнейшего пути. Иная природа внутреннего конфликта, истоков творчества. Переполненность жизненных сил и энергий и отсутствие конкретной точки их приложения, все в будущем.
И наоборот – Лермонтов двадцати пяти – двадцати семи! Предельная, как в мистическом кристалле, ясность грядущего. «Выхожу один я на дорогу». Но силы иногда покидают, от осознания своего Креста не становится легче. И Господь, «постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал» (Матф. 4-2). Тут-то и «приступил к Нему искуситель».
«Смиренный парус» Пушкина тонет в роковом море волею судьбы. «Судьба земли повсюду та же». Здесь рок еще сильнее Провидения. «Мятежный» парус Лермонтова скользит по смиренной глади «светлей лазури».
Но разные попутные ветры раздувают их паруса. Лермонтовский парус движим не волею судеб, а своей собственной волею. В душе кормчего нет покоя, он «просит бури». Он готов поднимать на восстание во имя свободы и равенства, идти под пули. Но, наперекор ему, – море тихо...
Творец любит свое создание. Любит, и потому Провидение дарует Пушкину – Михайловское....
«В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы...» (А.С. Пушкин)
Позже он оценит это уединение в пустыне, молчание.
Провидение Лермонтова и судьба, рок у Пушкина. «Заброшен к нам по воле рока» Дантес, роковые события последнего года жизни поэта. Как в волчьей охоте, обложив красными флажками подметных писем, разговоров, неслучайных встреч, ему устроили настоящую травлю.
Лермонтов шел на дуэль сам. И первый раз из-за Пушкина. И похоронен, и отпет был «так точно, как в подобном случае камер-юнкер Александр Сергиев Пушкин, отпет был в Церкви».
Но вчитаемся еще раз в начальные строки стихотворений поэтов (П. и Л.).
П.: “Прощай, свободная стихия!”
Л.: “Прощая, немытая Россия...”
П.: “Ты катишь волны голубые”
Л.: “И вы, мундиры голубые”
Сегодня есть мнение о том, что «Немытая Россия» не написана Лермонтовым, приписана ему… но я больше верю гениальному Висковатову, первому и самому главному исследователю М.Ю. Лермонтова. Рассмотрим, какое поразительное сходство и рифмы, и размера. Свободная стихия – немытая Россия! Волны – мундиры голубые. Лермонтов написал это стихотворение в апреле 1841 года, в трех месяцах до смерти, тоже перед отъездом, возвращением во вторую Кавказскую ссылку, за ту самую дуэль с Барантом (18 февраля 1840 г.), за Пушкина, о сходстве дуэли и о связи её с пушкинской историей говорил тогда весь Петербург.
В первом в России полном собрании сочинений Лермонтова под редакцией Висковатова финал стихотворения «Прощай, немытая Россия...» иной.
«Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих вождей.
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей».
Волны и люди, мирские события, волны в огромном вечном океане мироздания. В финале одной из редакций «Демона» море «волнами устремится обнять береговой гранит».
«И слышен ропот их мятежный, и удаляются толпой, другим предоставляя бой». Мятежный ропот Сенатской, береговой гранит Невы. «Волны и люди», так и называется другое стихотворение поэта.
«Волны катятся одна за другою
С плеском и шумом глухим.
Люди проходят ничтожной толпою
Также один за другим.»
Волны Лермонтова одушевлены, наделены правом свободного выбора – следовать воле Провидения или вступать с Ним в борьбу. Небо – зеркально противоположное небесное море. Облака – волны небесные.
«Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.»
«Вечно холодные, вечно свободные» облака, тучки. Стихотворение «Тучи» написано в апреле 1840 года, в Петербурге, перед отъездом.
«Волнам их неволя и холод дороже
Знойных полудня лучей;
Люди хотят иметь душу... и что же? –
Души в них волн холодней!»
Неволя – «Да будет воля Твоя!» – дороже собственной, страстной, горячей, плотской, почти всегда неверной в силу врожденного несовершенства и поврежденной человеческой природы.
«Да будет воля Твоя!» Глубинный смысл этого стиха, основополагающего для русской души, откроется позже и Пушкину. Но надо случиться Декабрьской трагедии, потерять близких друзей... Чтобы в конце жизни в 1836 году написать «Отцы пустынники и жены непорочны» на текст молитвы Ефрема Сирина – Великого Поста.
«Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи».
Но сам Лермонтов совершенно далек от того, чтобы искать мистическое и демоническое во всех совпадениях своей жизни. До мистики ли? Слишком ясны и не по летам понятны природа мира и движущие силы, причины греха, человеческих поступков. Связующие нити от каждого человека к другим и ко всему мирозданию в целом. Близкое личное знакомство с тайнами лучших светских салонов Москвы и Петербурга. Доступ ко двору – с одной стороны, и война, смерть, для которой все равны, от солдата до генерала, – с другой.
Он-то знает, что такое ответственность за слово, и уж тем более за слово печатное. Слово – слава, слава земная, прижизненная, или истинная Слава на суде, «что неподкупен звону злата». А у Бога весы точные: и мушиное крыло на счету.
И потому он сам никогда бы не посмел –
«Чтоб тайный яд страницы знойной
Смутил ребенка сон покойный
И сердце слабое увлек
В свой необузданный поток?
О нет! Преступною мечтою
Не ослепляя мысль мою,
Такою тяжкою ценою
Я вашей славы не куплю...»
Внутренне для себя он давно уже все решил, отделался от байроновского демонизма.
«Нет, я не Байрон, а другой,
Еще неведомый избранник...»
«Но я, расставшись с прочими мечтами,
И от него отделался – стихами!»
(«Сказка для детей»)
Говоря о православном сознании поэта Лермонтова, нельзя не вспомнить знаменитый литературный спор Соловьева и Мережковского: Соловьева, желающего отлучить Лермонтова от Церкви, сберечь читателей от якобы разрушающего и опасного воздействия его поэзии на неокрепшие души читателей. Нет необходимости останавливаться на этом более подробно, статьи Д.Мережковского и В.Соловьева хорошо известны. Приведем лишь яркую цитату из Мережковского в ответ Соловьеву, которая могла бы стать ответом и эпиграфом и к современным статьям о Лермонтове «православных» критиков.
«Владимир Соловьев уверяет, будто бы любит Лермонтова – но уж если любовь такова, что вбивает, так сказать, осиновый кол в горло покойнику, то какова же ненависть?» (Д. Мережковский. «М.Ю. Лермонтов «Поэт сверхчеловечества»).
«Нет никакого сомнения, что г. Мартынова подстрекали со стороны лица, давно желавшие вызвать столкновение между поэтом и кем-либо из не в меру щекотливых или малоразвитых личностей... ...Мы находим много общего между интригами, доведшими до гроба Пушкина и до кровавой кончины Лермонтова. Хотя обе интриги никогда разъяснены не будут, потому что велись потаенными средствами...» Слова эти принадлежат первому, а может и последнему подлинному исследователю творчества Лермонтова – Павлу Алексеевичу Висковатову, автору первой, самой полной биографии поэта, собирателю бесценного архива лермонтовского наследия. До сих пор еще многое не выяснено и не все понято, свидетели – «иных уж нет, а те далече». А правду, умрем – узнаем.
«И мир твоим костям! Они сгниют,
Покрытые одеждою военной...
И сумрачен и тесен твой приют,
И ты забыт, как часовой бессменный.
Но что же делать? Жди, авось придут,
Быть может кто-нибудь из прежних братий.
Как знать? – земля до молодых обьятий
Охотница... Ответствуй мне, певец,
Куда умчался ты?.. Какой венец
На голове твоей? И все ль, как прежде,
Ты любишь нас и веруешь надежде?»
(поэма “Сашка”)
В 1841 году «июля 15-го числа в четырех верстах от города, у подошвы горы Машухи, имели дуэль, на коей Мартынов ранил Лермантова из пистолета в бок навылет, от каковой раны Лермантов помер на месте».
В метрической книге Пятигорской Скорбященской церкви за1841 год, часть III, № 35 есть запись: «Тенгинского пехотного полка Поручик Михаил Юрьев Лермонтов 27 лет убит на дуэли 15 июля, а 17 погребен, погребение пето не было».
Запись эта, совершенно очевидно, – перестраховочная, для бюрократической отчетности, но слишком многие свидетели подтверждают, что отпевание было. В день смерти Лермонтова священник Александровский сделал запрос начальству и 16 июля получил разрешение от Следственной комиссии, которая сочла, что Михаил Юрьевич может быть погребен «так точно, как в подобном случае Камер юнкер Александр Сергиев Пушкин отпет был в церкви.» («Русское обозрение» 1895 г., № 2, стр. 855).
«На плечах товарищей гроб был донесен до Пятигорского кладбища и похоронен по всем правилам православной религии. Понятно, что почти весь Пятигорск участвовал на похоронах».
«Несправедливо и сообщение, что священник не позволил внести тело в кладбищенскую церковь. Тогда её и не было. Она выстроена позднее». (П.А. Висковатов «М.Ю.Л. Жизнь и тв-во» М. 1891 г. стр.434). Удостоверяют это и многие другие свидетели-современники, например, Н.И. Лорер, «Записки декабриста».
Опасения священника оказались не напрасными, опала поэта продолжалась и после смерти. В конце июля 1841 года по доносу священника Эрастова на отпевавшего поэта священника Александровского было возбуждено судебное дело, которое тянулось долго и закончилось штрафом «виновного».
Лермонтовская «Тамань» (лучшая вещь русской прозы, так порешили Толстой, Чехов, и никто больше не спорит), открывается, – помните? – беглым описанием жилища контрабандистов: «Я вошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи, составляли всю её мебель. На стене ни одного образа – плохой знак. В разбитое окно ворвался морской ветер»...
«Образ на стене» всю жизнь сопровождал Лермонтова и не один. Печальная опись личных вещей покойного повествует об этом с точностью.
Безбородым юношей, с почти детским ангельским лицом предстает он на многих собственных портретах. В Государственном лермонтовском музее-заповеднике «Тарханы» в церкви, освященной в память Марии Египетской, в алтаре помещена икона Михаила архангела. Эта икона была заказана бабушкой поэта своему крепостному живописцу вскоре после трагической гибели внука. Елизавета Алексеевна попросила придать облику Святого покровителя её внука лицо любимого ею Мишеля. Для образца был взят портрет, висевший у неё в доме.
По описаниям современников, набожность бабушки Елизаветы Алексеевны была всем известна. Хоть и баловала внука, но соблюдала православные порядки в имении она свято. Лишь смерть любимого Мишеньки подкосила её, временно отвратила от Бога, несправедливо, как она считала, забравшего внука, повергла ее в отчаяние, но только на время.
23 апреля 1842 г. (ст. ст.) бабушка совершила второе погребение раба Божиего Михаила, перевезенного ею из Пятигорска в родовое имение Тарханы, в церковь, где была похоронена в свое время, и она сама. Состоялось второе захоронение поэта в день Великомученика Георгия Победоносца – небесного покровителя города Москвы. Все неслучайно и ничто не странно… Лермонтов – москвич!
Стихотворение «Парус» Михаил Юрьевич не закончил, словно бы оставляя за каждым из нас свободу Выбора – окончить его в согласии с собственной душой, решить самому читателю дальнейшую судьбу Паруса. Для меня возвращение его – очевидно, возвращение блудного сына.
Но стихнет боль, угаснут страсти,
Господь найдет душе покой.
Поправит блудный парус снасти,
Вернется к гавани родной.
Надеюсь, но более верую, душа самого поэта вернется к Небесному Отцу, будет прощена на Суде Вечности и прошу всех, кому дорого имя Лермонтова, деятельно помочь его душе, исполнить священный долг живых перед усопшими – поминать его имя в молитвах, поминать в церкви.
Быть может, отвечая на возможные возникшие вопросы, ответственно сообщаю о том, что поминать имя раба Божия Михаила Лермонтова в записках на Литургию можно, как можно и служить по нему панихиды. Все последующие после смерти поэта годы, вплоть до начала гонений на Церковь у могилы Лермонтова панихиды служились, служатся они и в наше время в дни памяти поэта.
«Упокой Господи душу усопшего раба Твоего Михаила. Прости ему все прегрешения вольные и невольные. Даруй ему Царствие Небесное, Аминь».
P.S.
Михаил Лермонтов – один из любимых поэтов Алексея Федоровича Лосева.
Лермонтова Лосев обильно цитирует и в юношеских письмах, и в письмах из лагеря 30-х гг., постоянно ссылается на него в фундаментальных трудах – как 20-х гг., так и 70-х гг. («Проблема символа и реалистическое искусство», «Теория литературного стиля»). В Лермонтове Лосева привлекает и поэтическое мастерство, и умение восходить от реального к неземным, доступным лишь религиозному сознанию вершинам, как, например, в стихотворении «Когда волнуется желтеющая нива…».
«Я вспоминал <в лагере> «казачью колыбельную песню» как «самое последнее и дорогое, самое милое и вечное, «родное и вселенское…» (А.Ф. Лосев)
В письмах из лагеря появляются реминисценции из стихотворения «Тучи» («Тучки небесные, вечные странники…»): лермонтовская строка «Нет у вас родины, нет вам изгнания» трансформируется в обращение Алексея Федоровича Лосева к жене Валентине Михайловне – в формулу – «Нет у нас родины, нет у нас убежища». Причем само лермонтовское стихотворение, по мнению Лосева, «самый настоящий символ <…>, поскольку эти «тучки небесные» берутся здесь не сами по себе, но являются символом одинокого странствования поэта» (А.Ф. Лосев «Проблема символа в реалистическом искусстве»)
Лермонтовский космизм, его небесные миры находят отражения в мыслях философа Лосева о явлении Софии Премудрости Божией. «Золотисто-зеленый аспект Софии, движущейся около Бога <…>, <это> аспект, который мелькал, но не находил себе выражения в первоначальных замыслах Лермонтова» (А.Ф. Лосев «Диалектика мифа»).
