Руслан Сергеевич Воробьёв (1999 г.р., г. Клин) – студент 4 курса Тверского государственного университета, учится по специальности «Литературное творчество».
Поэтика пространства в поздней
лирике О. Мандельштама
.png)
Поэзия Осипа Эмильевича Мандельштама в нашей стране известна многим, включая даже тех, кто ни разу не читал его стихотворений (а есть и такие). И известна она главным образом по цитатам, которые, что прискорбно, зачастую можно встретить в статусах во ВКонтакте. Вот только некоторые из цитируемых строк: «Пусть говорят: любовь крылата, – / Смерть окрылённее стократ»; «Я печаль, как птицу серую, / В сердце медленно несу»; «Я счастлив жестокой обидою, / И в жизни, похожей на сон, / Я каждому тайно завидую. / И в каждого тайно влюблён»... А прискорбно это потому, что в большинстве случаев люди неверно воспринимают эти слова вне контекста – ведь поэзия Мандельштама куда глубже, ценнее, даже обширнее, если можно так выразиться, она полна аллегорических образов.
И пространство в этой самой поэзии занимает очень важное место, а в некоторых из стихотворений – и вовсе центральное.
Речь пойдет о поэтике пространства в поэзии Мандельштама. Несмотря на то, что Осипом Эмильевичем были написаны целых семь сборников стихотворений: «Камень» (1913-1923), «Tristia» (1922), «Вторая книга» (1923), «Стихотворения 1921–1925» (1928), «Стихотворения» (1928), «Московские тетради» (1930–1934) и «Воронежские тетради» (1935–1937), – тема будет рассмотрена только на примере стихотворений из последних двух сборников («поздних»).
Однако сперва нужно определить, что такое поэтика.
Поэтика – это раздел теории литературы, трактующий на основе определенных научно-методологических предпосылок вопросы специфической структуры литературного произведения, поэтической формы, техники (средств, приемов) поэтического искусства.
В современной исследовательской литературе термин «поэтика» употребляется в трех значениях:
• поэтика в узком смысле этого слова изучает «литературность», «превращение речи в поэтическое произведение и систему приемов, благодаря которым это превращение совершается».
• более широкое понимание «предполагает изучение не только речевых, но и других структурных моментов художественного текста».
• встречается также точка зрения на поэтику как на раздел общей эстетики, и, таким образом, поэтика относится уже не только к сфере литературы, но и ко всему искусству в целом.
В своей работе мы будем опираться на второе значение.
ПОЭТИКА ПРОСТРАНСТВА В «МОСКОВСКИХ ТЕТРАДЯХ»
Цикл «Армения»
В «Московских тетрадях» важное место занимает цикл «Армения», состоящий из двенадцати стихотворений. В них пространство раскрывается как нигде лучше: несмотря на малое количество красок, таковые в нем кажутся куда более «насыщенными», нежели, допустим, в стихотворениях, посвященных Воронежу (не считая «Чернозема»), о которых речь будет идти позднее; также оно приобретает большую точность в сравнении со стихотворениями ранней лирики. Например, поэту кажется, что за горой Армения «окрашена охрою хриплою» – точно такое явление там можно наблюдать или ранним утром, или в предвечерние сумерки (звуки «к», «х», «р» – это звуки утра, с его легкой прохладой, хрустом ветвей и стеблей, «глухим» единением). Также стоит отметить, что почти все древние храмы, церкви и соборы Армении кажутся непривычно желто-рыжими (возьмем, к примеру, церковь Кармравор и монастырь Спитакавор). Связано это с тем, что такие сооружения издревле в Армении строятся из вулканического туфа. Из него же строят часовни, матуры (в отличие от церкви, матур может быть не освящен и не помазан; в матуре нет алтаря) и даже жилые постройки. Еще, что интересно, в этой стране распространена армянская грубошерстная порода овец, окрас шерсти которой как раз-таки наиболее всего и сравним с охрой. А теперь достаточно представить все это вместе. Допустим, представим следующий пейзаж: дорога, занесенная глиной и проходящая поперек пшеничного поля, по этой дороге ведут армянских грубошерстных овец, а где-то там, вдали, закатные (или рассветные) лучи солнца освещают древний матур. Действительно, охра почти на всем. «Хриплая» же охра у поэта потому, что, во-первых, краски в реальности куда более тусклые, а во-вторых, у вулканического туфа есть одна особенность, ежегодно выгребающая из казны Армении немалые деньги, – он темнеет достаточно быстро, а местами даже покрывается черными пятнами. «Хриплую охру» армянских местностей можно обнаружить и на картинах прославленных художников Армении: например, интересна в этом плане картина «Армения» Мартироса Сергеевича Сарьяна. Есть и еще один интересный момент. Но сперва следует процитировать строку из другого стихотворения: «Хриплые горы к оружью зовущая». Вполне вероятно, что, помимо всего перечисленного, эпитет «хриплый» также относится и к армянскому языку, к тому, как армяне произносят слова. Не зря ведь Осип Эмильевич неоднократно упоминает в цикле и вне цикла армянский язык: тот очаровал его своей «хрипотцой» («Как люб мне язык твой зловещий»; «Колючая [хриплая] речь араратской долины» – вне цикла).
В представлении поэта Армения – «орущих камней государство». Эти слова можно интерпретировать по-разному. В первую очередь они отсылают нас к тому, что Армения – преимущественно горная страна. Достоин упоминания тут в очередной раз и вулканический туф – да, это не песочек какой-нибудь, который потом спрессовывают, а самая что ни на есть горная порода. Как бы то ни было, нас куда больше интересует эпитет «орущих», нежели метафора «камней государство». И тут на ум приходит история Армении, которая тянется приблизительно с третьего тысячелетия до нашей эры. Все свое существование ей приходилось выживать рядом с неспокойными соседями: в разные времена это были Персидское царство, Византийская империя, Абассидский халифат, Османская империя (больше всего крови выпила именно она), Монгольская империя, Арабский халифат, Российская империя и некоторые другие. И все эти камни, что видели столько открытий, что были использованы в строительстве стольких построек, что видели столько войн, стольких людей, наблюдали развитие их судеб и судьбы самой страны (и все это – на таком маленьком клочке земли), все эти камни уже «орут» о своей мудрости, о сохранившихся на них отпечатках пальцев, о поте и крови, которые за эти времена «впитались» в них.
Далее мы встречаем еще одну интересную строку – «Солнца персидские деньги щедро раздаривающая». Если мы вновь обратимся к истории, то узнаем, что в шестом веке нашей эры эта страна стала яблоком раздора между Византийской империей и Персидским царством. Территория Армении захватывалась то одним государством, то другим, то третьим (Абассидский халифат), то четвертым (Арабский халифат) – до тех пор, пока Армения не была признана суверенным царством в 885 году. Несмотря на все то, что эта страна пережила, она, в силу своих щедрости и гостеприимства, дарит гостям золотые лучи («персидские деньги») отвоеванного когда-то армянского солнца… Недаром, собственно, армяне считаются одним из самых гостеприимных народов в мире.
Армения – богатая биологическими ресурсами страна, благоприятная для развития сельского хозяйства, к тому же рыбы, птицы, млекопитающие («зверушки-дети») и даже растения и плоды этих земель необычны своими размерами. Все это поэт неоднократно отмечает в своих стихотворениях: «виноградины с голубиное яйцо», «сытых форелей усатые морды», «нахохленные орлы с совиными крыльями»… Однако есть в этой стране и быстро приедающееся, ежедневно виденное, становящееся со временем неудивительным: «Лазурь да глина, глина да лазурь». Глина – это армянская земля. (Однако только в представлении поэта. В реальности Армения никакая не «глиняная страна»: глина (а именно – глинистые такыры) встречается разве что на солончаковых участках Араратской долины, в остальном – черноземные, коричневые и лугово-степные почвы.) Осип Эмильевич упоминает глину и в других стихотворениях из этого цикла (например, «над глиной дорогой», «средь камней и глин»). А лазурь – это вода. Армения, помимо всего прочего, богата своими водными ресурсами. Только представить! На такой сравнительно небольшой территории находится 9480 рек и около 100 озер. О воде и ее необычном для гостя страны плеске поэт пишет и в другом стихотворении: «Волосяная музыка воды!»; «И в лабиринте влажного распева / Такая душная стрекочет мгла». А звуки «в» и «л» создают ощущение, что эта самая вода чуть слышно плещется между камней.
Осип Эмильевич не раз признавался, что полюбил тогда Армению. Это, кстати, объясняет, почему в цикле встречается так много олицетворений самой страны, ее столицы и природы и обращений к ним: «Я тебя никогда не увижу, / Близорукое армянское небо»; «Армения, Армения!»; «Ты красок себе пожелала»; «Ты розу Гафиза [великий персидский поэт (1300-1389)] колышешь / И нянчишь зверушек-детей»; «Ах, Эривань, Эривань!»…
Город и его жители
В «Московских тетрадях» образы города и городской жизни встречаются во многих стихотворениях. В них поэтом нередко поднимаются проблема «расчеловечивания» и тема непринятия той «животной» природы, которая раскрывается во многих городских жителях (и тех, кто в город переезжает). Например, при описании мест скопления людей Осип Эмильевич подбирает следующие метафоры: «по-звериному воет людье», «банкиры горного ландшафта», «хрип горожан», «бал-маскарад. Век-волкодав» – и эпитеты: «канцелярские птички», «арестованный медведь гуляет». И если многие словосочетания понятны и вне контекста, то что же тогда скрывают остальные? «Банкиры горного ландшафта» – это не определенные физические лица, якобы владеющие участками горной местности, руководящие ими и совершающие финансовые операции, связанные с этими самыми участками. Это лишенные нравственного мерила дельцы, которые считают, что имеют право на все, даже на то, что кому-то конкретному принадлежать, по сути, не должно (например, те же горные ландшафты, принадлежащие не кому-то, а всему народу). Это горожане, редко выезжающие на природу и считающие ее только набором определенных ресурсов. «Арестованный медведь гуляет» – аллегорический образ всех тех, кто еще не попал под репрессии, но чья участь заведомо решена. Они «арестованы» городом и пусть не осознанно, но ожидают скорых неблагоприятных перемен. «Век-волкодав» встречается и в другом стихотворении Мандельштама: «За гремучую доблесть грядущих веков…». В обеих случаях подозревается то тяжелое время, когда родился и жил Осип Эмильевич («Мне на плечи кидается век-волкодав, / Но не волк я по крови своей»), время болезненных перемен, репрессий, доносов, обид. Это своего рода крик души нескольких поколений того периода истории нашей страны, людей, как говорится, родившихся не в то время и не в том месте.
Стихотворение «Ленинград»
Лирический герой стихотворений о городе чувствует себя одиноким среди горожан, именно поэтому, вероятнее всего, поэт даже в стихотворении «Ленинград» 1930-го года выделяет описанию самого города всего пару строк, и те из разных дистиший: «Рыбий жир ленинградских речных фонарей», «Где к зловещему дегтю подмазан желток». Петербург (что тогда, что сейчас) – это густонаселенный (тогда там проживало приблизительно 2 млн человек) и промышленный город, так что не удивительно, что для его описания подобраны именно такие слова. Еще чуть больше темных красок и мрачных деталей, и вот перед нами уже Лондон викторианской эпохи. Однако как раз-таки именно потому, что в городе проживает много людей, готовых ради корки хлеба подставить своего соседа (также не забываем о доносах), лирическому герою окружающая его действительность кажется чуждой. У него даже нет своего места в этом «муравейнике»: он живет у брата «на лестнице черной», где «в висок ударяет […] вырванный с мясом звонок», то есть в коммуналке. Но вернемся к «рыбьему жиру»: «Ты вернулся сюда, – так глотай же скорей / Рыбий жир ленинградских речных фонарей». Одно только нахождение в этом городе делает людей болезненными и несчастными – ведь не просто так те же Н.В. Гоголь и Ф.М. Достоевский описывали петербуржцев и приезжающих в город как людей больных, чахоточных, бледных… У лирического героя нет выбора: пока он находится в Петербурге, он может «лечиться» только Петербургом – это все равно что лечиться от тифа общением с тифозными людьми. Остальные строки – это обращения к Петербургу и осознание лирическим героем его глухого одиночества: «Петербург! У меня еще есть адреса, / По которым найду мертвецов голоса». Здесь же встречается и уже знакомый нам образ «арестованного» городом человека: «И всю ночь напролет жду гостей дорогих, / Шевеля кандалами цепочек дверных». Только, пожалуй, к нему так никто и не придет: герой «потерян» для остальных. И найден уже не будет.
Провинция и ее жители
Интересно и то, какой видится автору глубинка. Он испытывает симпатию к «натугой живущему» народу, к тому, как тот, «столетьем считающий год», рожает, спит, орет – занимается вполне себе обыкновенными, естественными делами, причем в медленном темпе, в отличие от людей городских. Однако все его существование проходит «в проклятой горчичной глуши». Почему именно «горчичной»? Этот эпитет подобран не просто так: во-первых, вполне вероятно, что эти люди, общий портрет которых расписывает Осип Эмильевич, жили вблизи лесов – как и немалая часть людей в нашей стране до сих пор, а это означает, что они располагались на местности, где преобладает своеобразная почва – лесной суглинок (более известный, как серая лесная почва), по цвету очень схожий с горчицей; во-вторых, лесной суглинок считается одной из самых благоприятных почв для выращивания ржи, а зрелая рожь тоже напоминает по цвету горчицу; в-третьих, деревянные домики, в которых эти люди, скорее всего, жили, были построены задолго до написания стихотворения (не говоря уже о том, что стихотворение могло было быть написано по воспоминаниям – в кадры из воспоминаний как бы примешивается сепия) и издали казались скорее желтоватыми, чем коричневыми; в-четвертых, свет от керосиновых ламп, которыми пользовались жители сельской местности – в те годы ничего лучше не было, – падал на покрытые копотью стены, из-за чего те по цвету как раз-таки очень напоминали горчицу. Ну и самое главное – «горечь». Слова «горчичный» и «горечь» очень созвучны, потому не удивительно, что поэтом был подобран именно этот эпитет. Несмотря на то что эти люди были трудолюбивы, добры, милосердны, духовно богаты, открыты, жизнь их была горька, полна горечи: как нам известно, в 1930-е годы (тогда и было написано стихотворение) люди в деревнях страдали от голода, безработицы (хотя та и сокращалась значительно, а по некоторым данным и вовсе была ликвидирована), высокой смертности, в том числе и детской… Да и вообще, людям в провинции никогда не жилось сладко.
В стихотворении «– Нет, не мигрень, – но подай карандашик ментоловый…» описана целая жизнь в сельской местности, только на этот раз не всего русского провинциального народа, а одного человека – от рождения до «карандашика ментолового». Приведем второе дистишие: «Жизнь начиналась в корыте картавою мокрою шопотью, / И продолжалась она керосиновой мягкою копотью». В первой строке подразумевается купание после рождения в корыте, стенки которого покрыты легко отваливающейся мокрой пузырчатой коркой (такую можно наблюдать как на деревянных, так и на металлических корытах после долгого их использования) – не путать со ржавым налетом на стенках чайника. Нередко окрас этой корки оранжевый (или темно-желтый); однако также ей бывают характерны и многочисленные оттенки серого. Она как бы напоминает с виду ржавчину, но при этом далека от нее, то есть «картава» («калтава»): приятна на ощупь, в отличие от ржавчины, не столь тяжела, как последняя. То есть поэт предлагает образ, воздействующий не столько на сознание, сколько на подсознание. Здесь же в очередной раз Осип Эмильевич прибегает и к звукописи: вместе звуки «к», «т» и «р» напоминают треск и скрип – скрип напольных досок, и корыта, стоящего на этих самых досках, и оконных рам, треск стен и потолка от тепла, исходящего от печи. Но почему же автор сравнивает начало жизни именно с «картавою мокрою шопотью»? Да потому что детская смертность в те годы была чрезвычайно высокой. Ребенок – хрупкое создание, которое так же, как и эта самая «шопоть», с ужасающей «легкостью» может отвалиться от стенки корыта – от семьи. И каким бы циничным это сравнение ни казалось – такова жизнь.
Далее идет самая что ни на есть физиология. Говорят, стены дома помнят своих хозяев. Под словами «жизнь […] продолжалась керосиновой мягкою копотью» поэт подразумевает не только существование в стенах, покрытых копотью от керосиновой лампы, но и то, что эта самая копоть постепенно «вбирает» в себя человека: мало того, что она как бы помнит все его мысли, чувства, состояния, так она еще «сохраняет» в себе его отмирающие клетки и сальные волосы, а с ними – и ДНК человека… То есть житель избы, помимо того, что «зажат» копотью со всех сторон (и душа его в стенах жилища «притесняется» – вспоминаем «Физиологию Петербурга», по которой души горожан «притесняются» городом), этот человек теряет свое «Я» – сливается с продуктом полного сгорания, «сгорает» в собственном жилище.
И сама жизнь, которая напрямую была связана с избой, все-таки «сгорает»: «Где-то на даче потом в лесном переплете шагреневом / Вдруг разгорелась она почему-то огромным пожаром сиреневым…». Изба сгорела – с нею сгорело и прошлое этого человека, хранившееся в копоти, то самое «Я», которое эта копоть себе прибрала.
Также строки этого стихотворения возвращают нас к «горчичной глуши»: «лесной переплет шагреневый» (имеются в виду кроны лесных деревьев, кажущиеся снизу «зернистыми») и «земля, словно плешина, рыжая» (тот самый лесной суглинок). Этот мир холоден не только в прямом смысле, но и в переносном – холоден к человеку: «холод пространства бесполого». У него нет пола, нет как такового предназначения – он ни мать, ни отец, ни брат, ни сестра, соответственно, ему все равно на чувства и переживания лирического героя. В нем раздаются «свист разрываемой марли да рокот гитары карболовой». «Карболовых гитар» не существует и никогда не существовало – это очередной художественный образ, обозначающий обыкновенную бутылочку с карболовой кислотой. И марля, и карболовая кислота, понятное дело, нужны лирическому герою для того, чтобы перевязать рану, полученную при спасении из горевшей избы. Но куда интереснее здесь звукопись: «к» и «р» в данном случае как бы увеличивают громкость пространства – вероятнее всего, подразумевается, что слух лирического героя после трагедии обострился. Также в пользу этого довода говорит метафора «рокот гитары карболовой»: звук свинчивания крышки громоподобен для слуха героя. Поэт передает и запахи этой «глуши»: «Пахнет немного смолою да, кажется, тухлою ворванью...». Ворвань – так называли жидкий жир, добываемый из сала морских млекопитающих (китов, тюленей, белух, моржей, дельфинов), а также белого медведя и рыб. «Жир применялся для освещения в лампах и светильниках […], а также как средство для обработки кожи и замши […]. Также много […] жира использовалось при производстве мыла, маргарина […]».
(«Ментоловый карандашик», кстати, нужно понимать не в значении письменной принадлежности, а как «карандаш от насморка».)
ПОЭТИКА ПРОСТРАНСТВА В «ВОРОНЕЖСКИХ ТЕТРАДЯХ»
В «Воронежские тетради» вошло свыше восьмидесяти стихотворений поэта, написанных с 1935 по 1937 годы. В каждом из них так или иначе уделено внимание пространству, которое, по сравнению со стихотворениями из «Московских тетрадей», куда более эфемерно, призрачно, расплывчато, дано, что называется, штрихами… Однако рассмотрены будут только некоторые из этих стихотворений.
Воронеж, его окрестности и Воронежская область
В стихотворении «Чернозем» «жирная» почва обретает пространство целой страны. Богатая гумусом земля представляется поэту огромной («Тысячехолмие распаханной молвы: / Знать, безокружное в окружности есть что-то»). Она «черна до синевы», вся «в холках маленьких» (рассыпчата), но при этом – «проруха и обух», то есть: она же кормилица, она же проклятие русского народа. Однако проклятие «доброе», от которого никуда не деться, но и деваться куда-то не хочется, которое, как сварливая мать, будучи порой надоедливой, все же не отпускает тебя, потому что очень сильно любит.
Ночь под Воронежем «чернопахотна» – она перенимает состояние пропаханной земли, ее запах, ее многовековую трудовую историю. Эта же самая ночь у Осипа Эмильевича олицетворяется с женщиной или женоподобным созданием: «В мелкобисерных иззябла огоньках». Она, несмотря на то что воспринимается многими людьми просто-напросто как промежуток времени, может зябнуть и даже ощущать себя одинокой.
Зачастую в «Воронежских стихах» образы, вопреки тому, что призрачны, доступны для понимания и без разбора. Например, в представлении поэта один из декабрьских дней «какой-то желторотый». Или вот весенний лед под мостами «шелестит». «Осыпаются звезды», что поэт воспринимает как «новые раны» на собственной душе. «Полнеба в валенках, в ногах» – как и вся Россия, – то есть небо является отражением всего того, что есть на земле (кстати, не единожды поэт прибегает к этому приему). Нередко все «в туманах», «и ржавчина чуть-чуть отлогий берег гложет». Люди часто описываются суетливыми или погруженными в раздумья. Несколько раз указывается, что на ногах они носят или изношенные башмаки, или грузные сапоги.
«Стихи о неизвестном солдате»
Необычным образом пространство раскрывается в стихотворении «Стихи о неизвестном солдате», написанном в 1937 году. Все пространство в нем – это невольный свидетель человеческой жестокости. Природа не согласна с тем, что делает человечество, но и сопротивление не оказывает – одни только намеки, угрозы, осуждение, не более того: «звезды изветливы», то есть склонны к ложным доносам; «дождь, неприветливый сеятель», запоминает, как и звезды, все, что делают люди, но он безымянен; «шевелящимися виноградинами / угрожают […] миры [созвездия]», «действия» которых на этом, по сути, и заканчиваются. Все эти детали создают собою единое, но беспомощное пространство – ему приходится наблюдать ранее не виданную войну («войну в небе»).
Военный самолет представляется лирическому герою «воздушной могилой». «Неподкупное небо окопное» не имеет возможности помочь тем из людей, кто не желает видеть «крупные оптовые смерти».
Очень часто в этом стихотворении поэт прибегает к любимому приему – звукописи. Например, в уже цитируемой до этого строфе: «Неподкупное небо окопное – / Небо крупных оптовых смертей, – / За тобой, от тебя, целокупное, / Я губами несусь в темноте…» – звуки «т», «к», «п», «б» создают ощущение забитого инородными предметами пространства, которые к тому же издают не характерные для природы звуки. То есть все, что есть в небе – это «кнопки», которые пытаются «закрепить» собою пространство, «подчинить» его (из определенных побуждений); если же какие-то из них отпадают – на их место подвешиваются другие.
Или вот другой пример: «И висят городами украденными, / Золотыми обмолвками, ябедами, / Ядовитого холода ягодами…». Во-первых, в этих строках уже создается образ воздушных ям (звуки «й’а» («я»), «м», «ы», «и») как могил для погибающих, о чем поэт пишет через несколько строф. А во-вторых, соединение звука «й’а» со звонкими согласными – «б», «д», «г» – передает в целом недоброжелательное отношение пространства ко вторгшимся в него со своими монстрами научно-технического прогресса людям. Эти три слова («ябеды», «ядовитый», «ягоды») напоминают по звучанию острые ножи, которые, однако, не ощутимы выстроившими вокруг себя материальный мир людьми.
…Стихотворения Осипа Эмильевича Мандельштама зачастую аллегоричны, нередко полны нечетких образов, которые воздействуют не столько на сознание, сколько на подсознание. В этом, пожалуй, и заключается секрет того, что в большинстве случаев люди по-разному истолковывают одни и те же строки.
Пространству в стихотворениях поэта уделено особое внимание, однако создается ощущение, что чем старше становился сам Осип Эмильевич, тем в меньшей степени конкретными становились его стихотворения. Если же и попадаются точные, прямые образы, они все-таки больше напоминают «штрихи», нежели полноценные детали или картины.
