Светлана Николаевна Сорока (1995 г.р., г. Клин Московской обл.) окончила филологический факультет Московского городского областного университета (2008). 8 лет работала учителем русского языка и литературы в школе. Окончила аспирантуру кафедры русской литературы ХХ века Московского государственного областного университета (2019–2022). Защитила кандидатскую диссертацию «Своеобразие художественного пространства лирики С.М. Соловьёва 1900–1920-х гг.». Член Союза писателей России. Автор 7 книг прозы для детей. Живёт в г. Клин Московской области.
Балашов в лирике С.М. Соловьёва
1920-х гг. и книге стихотворений
Б.Л. Пастернака «Сестра моя – жизнь»
Дочь С.М. Соловьёва Наталья Сергеевна в статье «Штрихи к портрету отца» пишет, что с «Октябрьской революцией начинается вторая, подлинно трагическая половина жизни Сергея Михайловича Соловьёва. Спасаясь от голода в Москве, осенью 1918 г. семья уехала в тогда ещё хлебный Саратовский край, но и туда вскоре пришёл военный коммунизм с гражданской войной, голодом… Перемены, принесённые революцией, разрушили не только литературную, научную и общественную жизнь Соловьёва, но и его личную жизнь. Осенью 1920 года умерла пятилетняя дочь Мария…, а горячо любимая жена встретила другого человека и соединила с ним свою дальнейшую судьбу». Переживания С.М. Соловьёва отразились в его лирике 1920-х гг., образ уездного Балашова в ней является одним из ключевых. Жизнь и творчество Б.Л.Пастернака также связаны с этим городом. Он побывал в нём летом 1917 года. В Балашове на фоне социального подъёма, охватившего страну, поэт переживал любовь к Елене Виноград. Ей он посвятил книгу «Сестра моя – жизнь» (1922 г.), также запечатлевшую на своих страницах приметы южного города.
Задача нашего исследования – посмотреть на художественное воплощение этого образа в творчестве двух поэтов-современников.
В стихотворении С.М. Соловьёва «Не дружно расстались мы, город, отверженный небом» уездный Балашов, видится поэту проклятым городом «отверженным небом», несущим разрушение и смерть. Город воспринимается поэтом как чужбина и противопоставлен «родимой земле». В.А. Скрипкина в книге «Сергей Михайлович Соловьёв. Духовные искания. Эволюция творчества» справедливо замечает, что «образ «земли чужой» приобретает расширительное значение. Это уже не только «чужбина», край, куда забросила судьба, но и вообще земная жизнь с её страстями и страданиями».
Балашов не оправдывает надежд героя, «бедняков», которые, словно дети, «потянулись к нему за теплом (участием) и за хлебом // И могилу нашли». В изображении Балашова и его окрестностей С. Соловьёв использует приём персонификации. Город живёт и действует наряду с персонажами-людьми и силами природы. Образ «вечного ветра», который «бушует в полях» рождает ощущения тревоги, внутреннего холода, смятения. Ветер, как и метель, здесь – символ стихии, необузданной, враждебной всему живому силы. Поле подобно дикой степи. На его просторе вершатся страшные преступления. «… солдат озверелый (потерявший человеческое лицо, образ Божий) // Резал братьев, а там // Осквернял дочерей и бросал, привязавши их тело // К могильным крестам».
Саратовский край становится схожим с древним Иерусалимом. Злоба, неверие людей достигли своего апогея. Картина с телами на могильных крестах напоминает распятие самого Спасителя.
С.М. Соловьёв в стихотворении несколько раз характеризует город как «отверженный». Важно отметить, что связь между земным и небесным в нём потеряна. Но Саратовский край и его люди отвергнуты небом, за их грехи, за то, что они и сами отреклись от Бога, не только потеряли веру в источник жизни, но и предаются злобному кощунству: «Отверженный край, где махорка и кровь Исполкомов // Поднялась к небесам, // Где над Богом глумится на площади хриплый Пахомов // По целым часам».
Символически значимым в стихотворении является образ собора. Он выглядит покинутым, забытым: «Вижу площадь собора под солнцем июльским и пылью…». Его место занимают организации, созданные людьми, искусственные, уродливо звучащие: «Исполком, Отнароб». Но они сеют боль, страдания. Красные плакаты на зданиях ассоциируются у героя с кровью, с язвами. Страшнее физических мучений нравственная гибель души. В стихотворении появляется образ гроба. Это замкнутое пространство словно свидетельствует о том, что для людей, оставивших Бога, физическая смерть является конечной точкой. Их тела становятся прахом, а души не наследуют Царствия Небесного: «Исполком, Отнароб // В красных язвах плакатов – сукровицей, прахом и гнилью // На положенный гроб».
Для лирического субъекта такая участь ужасна. В последнем четверостишии вновь отчётливо звучит тема пути. Для С.М. Соловьёва это христианская вера, путь к вечной жизни. Он готов отстаивать свои идеалы, хоть и понимает, что это путь мученичества: «Я принял твой вызов, и путь мне заказан обратный, // Навеки прощай, // Проклятый, кровавый, развратный // Саратовский край!».
Дочь поэта Н.С. Соловьёва в вышеупомянутой статье говорит, что отцу «силу выдержать все испытания давала религия. В начале 20-х годов Соловьёв перешёл в католичество, которое воспринималось как сохранившаяся твердыня веры. Католические священнослужители подвергались жестоким гонениям, и перемену конфессии в такое время можно понять как стремление к мученичеству».
Ещё одно стихотворение, трагическое по содержанию, – это стихотворение «Есть дальний город и за ним пустырь» (1921). Одним из центральных образов в нём также выступает образ Балашова. Эпитет «дальний» в первой строке, указывающий на расстояние, приобретает ещё одно переносное значение – «чуждый» герою. Пустырь – незастроенное, пустое место в черте города. Образы пустого пространства связаны в лирике С.М. Соловьёва с богооставленностью. Неслучайно, как и в предыдущем стихотворении, купола монастыря не отражают божественного света, он покрыт пылью: «Далеко виден пыльный монастырь». Как и в некоторых других стихотворениях этого периода, появляется образ железной дороги: «И рельс, тоскливо вьющихся, струя». Железная дорога рождает ощущения странничества, одиночества, оторванности лирического субъекта от близких людей. Она словно делит его жизнь на «до» и «после». В этом городе герой оставляет всё: дочь, жену, жизнь: «Там жизнь мою, там всё оставил я».
Исследователь жизни и творчества поэта Марк Смирнов пишет, что «с уходом жены для Сергея Соловьёва рвалась последняя нить, связывавшая его с предреволюционным миром, миром юношеской мечты и веры в грядущее преображение России. Но расставания этого он не хотел, он оставался верен любви».
Поэт запечатлел кусочек жизни до роковых событий: «И помнится весенний вечер тот, // Когда мерцал румяный небосвод // И медлило зайти светило дня − // Тот вечер был последним для меня». Художественное пространство здесь представлено картинами весны. Весна ассоциируется у Соловьёва с периодом юности, временем зарождения любви к будущей жене. «Румяный» (розовый) связан с эпохой зорь – порой надежд. Это единственные строки стихотворения, где есть образ неба. Оно благоволит герою, потому что его любовь и брак с невестой и женой свершились на небесах. «Светило дня медлит», будто желая отсрочить, предотвратить непоправимое…
После грехопадения героини его сменяет «злое солнце». Город представляется субъекту оставленным Богом, подверженным суровому наказанию: «И этот город выжжен и проклят, // Как бесконечность сохнувших степей…». Он напоминает библейские города Содом («горящий») и Гоморру, служащие олицетворением высшей степени греховности, которая навлекает на себя гнев Божий. Время в стихотворении представлено картинами ночи. Ночь выступает здесь не только временем суток, но и символом греха, отсутствия в душах света Божьего. В сумраке ночи вершатся беззакония: «Другой ужасный гроб // Меня пугает в городе ночном: // Там есть один обыкновенный дом // И от него в твоём кармане ключ. // И сумрак в нём тебе был сладко жгуч…, // И яд греха насквозь тебя прожёг». Пространство города в стихотворении предстаёт больным, изуродованным, царством смерти: «ужасный гроб», «смрадный дом», «комнаты промозглый склеп». Живому тесно в нём. Происходящее настолько ужасно, что воспринимается свидетелем как плод больного воображения: «Стоит в бреду // Весь этот городок под солнцем злым, // В сухой пыли…». Лирическая героиня напротив, словно сливается с городом, обнаруживая схожие с ним черты: «И тот же всё средь знойной степи // Уездный пыльный городок» («О, нет, не сбросить эти цепи!»; «Зачем твои так кудри потемнели, // Зачем блуждает потускневший взор? // Да, ты лежишь в пыли…» («Зачем твои так кудри потемнели»). «Да я чужой на осквернённом ложе, // Всё сожжено, и ты уже не та»; «И этот город выжжен и проклят».
Грех отдаляет и уродливо искажает лирическую героиню. Она становится чужой герою, враждебной ему. В некогда родном облике он порой видит черты мифической Медузы Горгоны: «И в тишине ночей моих бессонных, // Под шёпот укоризненных теней // Встаёт твой лик, как голова Горгоны… // В нём тёмный хмель моих безумных дней».
Но, несмотря на подобные метаморфозы, велика вера поэта в любовь вечную, дарованную Богом, свершающуюся на небесах. Она противопоставлена страсти, побеждает её: «Истлеет страсти пыл, но вечно свежей // Цветёт любовь небесная…» («Теперь, когда я до конца измерил…»). Лирическая героиня остаётся для страдальца «Величавой Вечной Женой», единственной, дарованной небом: «В твоих глазах всегда я вижу те же // Знакомые лазурные лучи». Его отношение к ней исполнено рыцарского служения. Он не осуждает жену за её выбор, не в праве этого делать: «Но мне ли, мне ли // Тебе изречь отмстительный укор?». Наоборот, со временем несчастный муж оправдывает её, упрекая обстоятельства, городскую атмосферу.
У С.М. Соловьёва Балашов подобен окружающей природе: «злое солнце» на небе, степь, Хопёр – будто сочувствуют революционным событиям, поэтому предстают враждебными лирическому «я».
В книге «Сестра моя – жизнь» Б.Л. Пастернака революция – это удел людей. Природные образы передают стихийный характер мятежа: «октябрь кружится», ветер хватает за руки, снег метёт, «пылают балки и кули». Но природа представляется созданием Божьим. В стихотворении «Распад» сама степная реальность, как и лирический герой, которому «ни лечь, ни прикорнуть», волнуется, страдает от взвившейся в небо «революционной копны». Звёзды затевают хоть и «немой», но «жаркий» спор: «Куда девался Балашов? // В скольких вёрстах? И где Хопёр?». «Воздух в степи всполошён» от «солдатских бунтов и зарниц», а «ночь, шатаясь на корню, // Целует уголь поутру».
Если у С.М. Соловьёва происходящее в городе и окрестностях мы видим глазами лирического героя, то у Б. Л. Пастернака действующими лицами становятся степь, «большой как солнце Балашов», плачущий сад, ночь, тишина, даже жуть: «Это кружится октябрь // Это жуть // Подобралась на когтях к этажу» («До всего этого была зима»). М.И. Цветаева в статье «Эпос и лирика современной России», 1933 г. справедливо отмечала, что «Пастернаку даны живые горы, живое море <…>… дано живое – всё!».
Г.И. Данилина в статье «Неуловимая поэтика времени» в книге Б. Пастернака «Сестра моя – жизнь» пишет, что даже «время здесь выступает субъектом действия…, оттесняя героя на второй план».
Как и С.М. Соловьёв в изображении Балашова и его окрестностей Б.Л. Пастернак использует приём персонификации. Он наделяет душой и неживые предметы. В стихотворении «Из суеверья» доминирует образ комнаты, каморки. Она такая маленькая, что герой сравнивает её с коробкой: «Коробка с красным померанцем − // Моя каморка». Но пространство в ней не кажется давящим, страшным, как у С.М. Соловьёва. Дверь поёт, а древесного цвета обои словно переносят во внешний мир, на природу: «Обоев цвет, как дуб, коричнев, // И – пенье двери».
Для стихотворений С.М. Соловьёва 1920-х годов, как и в целом для его поэзии, характерны ясность и эмоциональная сгущённость образов. Лирический субъект смотрит на происходящее со стороны, но сосредоточен при этом на личном впечатлении от увиденного. Преобладает зрительное восприятие. Для Б.Л. Пастернака важно не выразить своё отношение к историческим событиям, а передать дух эпохи, полноту жизни во всех её проявлениях. Образы поэта трудны для восприятия, но они создают настроение, рождают ассоциации, полностью погружая читателя в атмосферу непостижимой сложности. Это возможно благодаря приёму синэстетизма (смешению красок-звуков-запахов), который наряду с олицетворением становится одним из ключевых в книге «Сестра моя − жизнь»: «В степь, в запах сонных лекарств // Струится дорожкой, в сучках и в улитках // Мерцающий жаркий кварц» («Зеркало»). «Базар синел и дребезжал» («Балашов»). Заметим: и в восприятии Пастернака балашовские места содержат болезненные краски, звуки и очертания.
В стихотворении «Балашов» глаголы в первом четверостишии, с одной стороны, служат отражением обычного городского шума, с другой, − передают волнение, трепет героя, испытывающего состояние влюблённости, а также беспокойство, которым наполнен предреволюционный город: «По будням медник подле вас // Клепал, лудил, паял, // А впрочем – масла подливал // В огонь, как пай к паям».
Городское пространство наполнено разнообразными, порою антиномичными образами: жизни и смерти, жары и дождя: «И без того душило грудь // И песнь небес: «Твоя, твоя!» // И без того лилась в жару // В вагон, на саквояж». // Сквозь дождик сеялся хорал // На гроб и шляпы молокан…». Быстро сменяющие друг друга картины указывают на многообразие проявлений жизни, а также передают ощущения динамики, внутреннего беспокойства, смятения у героя. Он видит город сквозь призму «больной души»: «И без того взошёл, зашёл // В больной душе, щемя, мечась, // Большой, как солнце, Балашов // В осенний ранний час». Не совсем ясно: то ли герой не здоров, то ли пространство города действительно изуродовано, искажено. Оно наполнено резкими неприятными звуками: «Юродствующий инвалид // Пиле, гундося, подражал». Юродивый, наверняка просящий Христа ради, не вызывает жалости, напротив, его речь ранит, как и всё вокруг: «Мой друг, ты спросишь, кто велит, чтоб жглась юродивого речь? // В природе лип, в природе плит, // В природе лета было жечь». Завершающий стихотворение образ огня служит предвестником будущих мятежных потрясений.
Но стоит заметить, что связь между земным и небесным у Пастернака не потеряна. В его «Балашове» есть небо: «А впрочем – ельник подбирал // К прощальным облакам». Герой Пастернака, однако, чувствует Творца в природе, но отзвука Хозяина мироздания не находит: «Ан вселенная – место глухое» («Определение поэзии»). На огромных просторах степь поражает субъекта величием и красотой: «Как были те выходы в тишь хороши! // Безбрежная степь, как марина…» («Степь»). Он чувствует её живую душу, но не находится в гармонии с ней, она отторгает контакт с человеком: «Примолкла и взмокла безбрежная степь, // Колеблет, относит, толкает». Его лирический герой, как и герой С.М. Соловьёва, легко перемещается во времени и пространстве.
Степь с совершаемыми на ней зверствами становится схожей у Соловьёва с Иерусалимом времён Иисуса Христа. А тишина и безлюдие степного простора, чувство, которое испытывает к возлюбленной герой Пастернака, дают ему возможность вернуться в начало, в ветхозаветные времена, в мир Адама и Евы: «Закрой их, любимая! Запорошит! // Вся степь как до грехопаденья: // Вся – миром объята, вся – как парашют, // Вся – дыбящееся виденье!».
Одной из главных в книге «Сестра моя – жизнь» является тема любви. Она соединяет циклы стихотворений в единое целое и обладает у Пастернака творческой, преобразующей силой: «Как с полки, жизнь мою достала // И пыль обдула» («Из суеверья»); «Я больше всех удач и бед // За то тебя любил, // Что пожелтелый белый свет // С тобой – белей белил» («Не трогать»).
Завершая разговор об образе Балашова в лирике С.М. Соловьёва и книге Б.Л. Пастернака «Сестра моя – жизнь», можно сделать вывод, что на художественное воплощение образа этого города наложили отпечаток те события, которые поэтам довелось пережить.
Стихотворения С.М. Соловьёва 1920-х гг. можно истолковать как своеобразный лирический дневник. Автор выразил в них исповедальность, искренность, наполнил лирику автобиографическими деталями. Для Б.Л. Пастернака эти качества поэзии также присущи, но дух эпохи, её накал он передаёт через более усложнённую систему многочисленных философских, литературных и мифологических ассоциаций, без резких контрастов, свойственных С.М. Соловьёву. Лирические герои обоих поэтов легко перемещаются во времени и пространстве, создавая у читателя ощущение вневременности, присутствия вечности, Мира горнего в земном мире человеческой жизни и любви.
